— Мур?..
— Му-муррррррррррррд.
— Мурт? Море-мурт?
— Муррррррд! Мууурррррррррррррррд!
— Мертвы, — сказал Исик.
Море-мурт указал на него. Затем он направил палец на себя, на остальных в каноэ и, наконец, описал рукой широкую, охватывающую все вокруг дугу.
— Все, — сказала Сутиния. — Все убиты вместе чем-то, упавшим с неба.
Существо кивнуло. «Тыыыыыыы... помооооо», — повторило оно, и на этот раз слова прозвучали как мольба. Потом оно погрузилось в воду, и больше они его не видели. Но когда они отчалили, юная мурт-девушка все еще сидела, наблюдая за ними с места крушения, и теперь Исику показалось, что ее зеленые глаза наполнены печалью.
Исик хлопнул себя по лбу, на пальцах осталась кровь. Крабовые Болота. Таинственная адская дыра, неисследованная военно-морским флотом Арквала, скрытая за смерть-ловушкой Призрачного Побережья. Исик представлял себе краткое путешествие с течением прилива, затем укрытое на глубоководье судно с императрицей в каюте, окруженной охраной из толяссцев. Но когда они плыли по зыби среди камышей и черных деревьев, симджанин небрежно заметил, что они прибудут вовремя, к ужину.
— Никто же не ужинает так поздно, верно? — спросил Исик.
Мужчина в замешательстве оглянулся на него. Затем он улыбнулся:
— Я имел в виду завтрашний ужин, дядя. И это если мы поторопимся и не будет шквала.
Исик испугался, что это будет мучительное путешествие. Его колено горело, он не мог его разогнуть, ночь была холодной, и ему нечем было занять руки. Но все обернулось гораздо лучше, чем он ожидал. Каноэ уже произвело на него впечатление среди кораллов и затонувших кораблей; здесь, в Болотах, оно стало подлинным откровением. Оно разрезало воду, как нож, поворачивало, как рыбы-ласточки, скользило по мелководью там, где весельная лодка села бы на мель. И когда поток сузился и их нашли насекомые, двое мужчин потребовали, чтобы пассажиры легли плашмя. Благословенное облегчение! Наконец-то его нога выпрямилась! Он передал птицу-портного симджанину; Трут любил любого человека, который, подобно «другу Исику», сражался со смерть-дымом. Затем молодые люди приступили к действиям: они перераспределили груз, натянули на верх каноэ что-то вроде марли и закрепили ее с обоих концов, оставив себя незащищенными, но защитив Исика и Сутинию от насекомых или их основной массы.
Назвать это недостойным было бы преуменьшением: Исику пришлось уткнуться лицом во влажное и грязное дно каноэ. Сутиния лежала к нему спиной. Когда он перевернулся и случайно задел ее ногу, она лягнулась.
— Держись от меня подальше, ты, старая вонючая ящерица!
— Мадам Сутиния!
— Лучше поспи! Эта ночь будет достаточно отвратительной и без всего этого!
Исик чуть не рассмеялся. О сне не могло быть и речи. Его опьяненный разум скакал галопом. Они, вероятно, уже прошли миль десять и с такой скоростью преодолеют еще пятьдесят или шестьдесят. Шестьдесят миль в глубь Болот! Это означало, что императрица не недооценивала угрозу, исходящую от Сандора Отта. Это означало, что она имела некоторое представление о том, что нужно, чтобы остаться в живых.
— Он посещает шлюх, — сказала Сутиния ни с того ни с сего.
Исик издал звук вежливого удивления.
— Сейчас он почти не утруждает себя тем, чтобы это скрывать. Может быть, это лучше, чем ожидать, что я ничего не скажу, притворюсь, что не замечаю того, что он делает. И все же я его ненавижу. Я его ненавижу с того самого дня, как мы поженились.
Сердце Исика бешено колотилось. Он сказал:
— То, что я увидел, не было похоже на ненависть.
— Он развратник и свинья, — сказала Сутиния. — Но ты должен признать, что это уже кое-что — заключить мир с море-муртами, пользоваться их защитой, добиться свободы передвижения по этой стране озер и болот.
— Он заключил мир? Грегори, лично?
— От имени своих любимых флибустьеров, конечно. Понемногу, год за годом. Он вел себя как ребенок, но каким-то образом это сработало. Он разбрасывал среди обломков кораблей мешки с золотом, стеклянные украшения и бусы. Он приближал лицо к воде и кричал: «Подарки для людоедов! Давайте, поиграем в маскарад! Никто из нас не будет смеяться. И мы не воры, не колонисты и даже не рыбаки. Мы такие же сироты, как и вы». И он прошел пешком, Эберзам — пешком от мыса Користел, тринадцать дней вверх по берегу, а потом просто сидел на мелководье, окликал муртов и пел им.
— Пел?
— Песни о любви, хвалебные песни, застольные песни, и он говорил, насколько больше уважает их, чем людей. Первые четыре года он даже не видел ни одного из них. И если они и слышали его, то, конечно, не поняли. Они не говорили ни единого вонючего слова ни на одном человеческом языке.