Сгустились сумерки. Пазел протер глаза, пытаясь отличить снег от воздуха. Рамачни и икшель, шедшие по сугробу, подбадривали друг друга криками. Но они занимались этим целую вечность. Если бы они все свернулись здесь калачиком, прижавшись друг к другу под снегом, согрели бы они друг друга? Или они умрут во сне, замерзшие, сплавленные воедино, как незаконченная скульптура, и весной их найдут вороны?
Размышляя над этим вопросом, он услышал радостные крики селков: наконец-то они добрались до дальнего края сугроба. Один за другим путешественники, спотыкаясь, выходили наружу, стряхивая снег со своей одежды и волос. Солнце скрылось: на небе осталось только тусклое красное зарево. Теперь, почувствовав дуновение ветра, Пазел получил ответ: они замерзнут насмерть, если останутся здесь. Снег, растаявший от тепла их тел, промочил их насквозь.
— Этого я и боялся, — сказал Таулинин. — Мы слишком задержались. До убежища все еще три мили.
— Тогда давайте свяжемся и пойдем, — сказал Герцил. — Не быстро, но непрерывно, насколько позволяет тропа.
— Найдите своих огненных жуков, — сказал Таулинин, — но я умоляю вас: не используйте их, пока не почувствуете, что сама смерть тянет вас за рукав. Содержащийся в них жар ужасно силен, но надолго его не хватит.
Они снова связались. Затем пошли, дрожа и безудержно стуча зубами. Свет еще больше померк, тропа сузилась и стала крутой. Болуту поскользнулся на льду и сильно заскользил; веревка остановила его только тогда, когда его туловище уже было над пропастью. Они подняли его, похлопали по спине — и побрели дальше, полузамерзшие, упрямые, как бригада каторжников, на которых походили.
Когда путь стал слишком крутым, они пошли медленно; когда свет исчез, они зажгли факелы. Герцил крикнул им, перекрывая шум ветра: «Шевелите пальцами, шевелите носками в ботинках! Только дайте им застыть, и они лопнут, как морковки!» Пазел почувствовал огненного жука у себя под курткой и поборол желание положить его в рот. Ещё нет. Каким-то образом они продолжали идти, обогнули вершину и, наконец, подошли к башне Исарак.
Убежище оказалось более величественным, чем ожидал Пазел: руины высотой в двести футов, хотя вершина башни была срезана, как у старого высохшего дерева. Большие двери давно исчезли, нижний этаж завалило снегом, но каменная лестница примыкала к внутренней стене, и, поднявшись на второй этаж, они обнаружили, что там сухо и нет окон. К этому времени люди и длому так замерзли, что едва могли говорить. Они метались в темноте, ругаясь на многих языках, стряхивая снег с дров. Айя Рин, пожалуйста, пусть он загорится, подумал Пазел, маниакально шевеля пальцами ног.
Появились Неда и Большой Скип с еще двумя охапками веток; Пазел понятия не имел, откуда они взялись. Они сложили все дрова в кучу, зажгли сосновые шишки от факелов и засунули шишки под кучу. Герцил наклонился и дунул. Появился проблеск, затем язычок пламени; затем мертвое дерево с ревом ожило. Вскоре все столпились вокруг костра, снимая мокрую одежду и надевая сухую: мужчины и женщины, люди и икшели, длому и селки. Только Кайер Виспек переоделся в одиночестве, вдали от света и тепла.
Селки пустили по кругу мех, и все они сделали по глотку дымчатого селкского вина. Через несколько минут даже кончики пальцев Пазела были теплыми. В тускнеющем свете он огляделся в поисках своих друзей. Там была Таша, все еще одевающаяся: ее голые ноги были бледными и сильными, ее обветренные губы нашли его губы для случайного поцелуя. Там были Энсил и Майетт, смеющиеся на фоне углей и отчаянно растирающие друг друга подаренной Герцилом тканью из Уларамита. А Нипс? Пазел повернулся. Его друга нигде не было видно. Он спросил остальных: никто не знал, куда он делся.
— Он вел себя немного странно после того, как мы выбрались из-под снега, — сказала Таша. — Когда мы шли, он держал руки перед собой, поднятыми. Мне показалось, он боялся, что у него отломятся пальцы.