Затем Отт пришел поговорить с ним о возможной миссии на востоке, и, по мере того, как старый убийца рассказывал, мир Роуза расширялся. Я это сделал, подумал он. Я заставил императора обратить на меня внимание, и вот результат. Они вернут мне Великий Корабль, и я использую его, чтобы заставить их заплатить.
В то же время голос разума говорил ему, что Отт был сумасшедшим, а любой монарх, который полагается на него, — сумасшедшим вдвойне, и на какое-то время этот голос возобладал. Роуз сбежал, но сумасшедшие догнали его и назначили командовать. Вскоре после этого намеки судьбы вернулись с удвоенной силой.
Однако где-то между Этерхордом и Брамианом произошло второе изменение. Роуз обнаружил, что заразился странной идеей. Сначала это было просто поддразниванием в муках бессонницы: обрывок сна, шепот призрака. Позже это стало труднее игнорировать, и теперь оно пульсировало, как волдырь. Что, если его предназначением была не власть, даже и не богатство? Эта идея была настолько чуждой ему, что о ней было трудно даже помыслить.
Власть, богатство: он познал и то, и другое. И потерял и то, и другое. И снова их приобрел. Даже сейчас они были у него под рукой — и проскальзывали сквозь пальцы, словно смазанные жиром. «Чатранд» принадлежал ему, но мог быть отнят мятежом или огнем врага. В стенах корабля были спрятаны миллионы в золоте и драгоценных камнях; но здесь они были бесполезны — просто плохо уложенный балласт, куски металла и камни.
Что, если его судьба прежде всего не о нем, а о других? Что, если имя Нилуса Роуза будет жить вечно именно потому, что он решил (поздно, но не слишком поздно) использовать свою силу, чтобы изменить мир? Чтобы его спасти, короче.
Нелепость. Тщеславие, в первую очередь. Во имя Ям, он только что повесил человека, чтобы поддержать видимость абсолютной власти! И все же эта мысль не покидала его. В мире была рана, воронка, в которую в конечном счете будет втянуто все живое. Нилстоун, вот что такое эта рана, и любой, кто поможет ее исцелить, никогда не будет забыт. Это был прагматичный путь к величию — и, вероятно, единственный, учитывая то время, которое у него оставалось.
— Мальчик на побегушках, — пробормотал он.
— Прошу прощения, капитан?
Роуз подпрыгнул. Фиффенгурт стоял прямо рядом с ним — и притом неподобающе близко.
— Квартирмейстер! Что, во имя Девяти дымящихся шлаковых Ям, вы здесь делаете? Это ваша функция — прятаться у меня под боком, неподвижным, как труп? Ничего не говорите! Идите и предупредите людей: мы войдем в эту бухту с началом прилива. Это в час пополудни, как вы, возможно, помните.
Фелтруп мчался вдоль поручней правого борта, Снирага кралась позади. Его целью была каюта Оггоск, но сначала он планировал поискать Марилу в курятниках. Они снова были полны птиц: не круглых, пухлых цыплят Арквала, этих неутомимых яйца-машин, а маленьких, крепких лесных кур Бали Адро, подарков из Масалыма, с яйцами цвета безоблачного неба. Марила начала ухаживать за птицами и не гнушалась время от времени прикарманивать яйцо (такое классное, сладкое, тягучее, клейкое, великолепное) для самого Фелтрупа. Но этим утром крыса не охотилась за яйцами.
Дверь была закрыта, но вопли Снираги вывели мистера Тарсела из кузницы посмотреть, в чем дело. Какое-то время Тарсел сражался с внешней дверью (ручки раздражали его с того дня, как он позволил Грейсану Фулбричу вылечить его вывихнутый большой палец), но в конце концов ее открыл, и крыса проскочила внутрь, прежде чем он успел закрыть дверь снова. Тарсел ругался и кричал на него, но ему нечего было бросить, и Фелтруп не остановился, чтобы поблагодарить его, как сделал бы в другой день. Снирага осталась снаружи, вопя и царапаясь.
Фелтруп ненавидел курятники. Здесь воняло так, как ни в одной другой части корабля. В Масалыме им подарили еще несколько уток и даже несколько более странных птиц с лебедиными шеями и бородками под клювами, похожими на шарики теста. Эти последние клевали его, и клювы у них были твердые, как копыта. Все птицы впадали в истерику всякий раз, когда он приближался.
— Марила! Быстрее, быстрее, ты мне нужна!
Но Марилы здесь не было. Фелтруп запрыгнул на бак с зерном. Он нервно потер лапы. Лучше подождать. Леди Оггоск не смогла бы заставить замолчать двоих так же легко, как одного.
Они, наконец, приняли решение: Марила, Фиффенгурт и он сам. Они нарушат свое молчание об икшель и Стат-Балфире, расскажут капитану, как были обмануты он, Отт и вся империя Арквал. Роуз мог бы в это не поверить, и что они могли бы предложить в качестве доказательства? Но ничего не предпринимать, когда корабль вот-вот скользнет в эту бухту, — нет, это невозможно. По настоянию Фелтрупа они добивались мира с икшелями так долго, как только могли. Но это время прошло. Талаг не прислал никакого эмиссара. Однако он присылает все больше икшелей на Великий Корабль с приказом убить меня.