— Девяносто три года раздутых, обглоданных крабами трупов!
Марила забарабанила в дверь. Оггоск замолчала. Спустя две минуты Фиффенгурт сказал:
— Она нас не впустит. Нам лучше попробовать в другой раз.
Он улыбался. Марила просто ждала. Очень скоро дверь приоткрылась, и один молочно-голубой глаз уставился на квартирмейстера.
— Ну? — прохрипела Оггоск. — Что ты натворил на этот раз, старый хрен?
Фиффенгурт прочистил горло.
— Герцогиня, — сказал он, — возможно, вы слышали о некоторых спорах по поводу названия этого острова?
— Это Стат-Балфир, — сказала Оггоск.
Фиффенгурт улыбнулся, ужасно волнуясь:
— Ну, м'леди, это совершенно верно. Только так получилось, что все оказалось немного сложнее, чем мы надеялись. Это не повод для тревоги, но...
— Остров бесполезен, — сказала Марила. — Документы Отта были подделаны икшелями. Стат-Балфир — это то место, откуда они пришли много веков назад, и они обманом заставили нас вернуть их домой. У нас нет курсов отсюда — все они поддельные. Если мы пересечем Правящее Море с этого острова, то сможем выйти в любом месте на Севере.
Теперь она могла видеть кусочек рта Оггоск, который был приоткрыт, как у угря.
— Что? — спросила старуха.
— Да, и весь клан все еще на борту, — сказала Марила, — во всяком случае, те, кого мы не убили в Масалыме. Они собираются что-то сделать, и это, вероятно, будет ужасно. Стат-Балфир — единственная причина, по которой они вообще поднялись на борт.
Оггоск снова закрыла дверь. Фиффенгурт смущенно посмотрел на Марилу:
— Я как раз собирался это сказать, Мисси. Ты опередила меня, вот и все. Что ж, теперь нам лучше оставить герцогиню обдумывать это, как ты думаешь?
Прежде чем Марила успела сказать ему, что она ничего подобного не думала, дверь распахнулась, и появилась Оггоск со своей тростью, которой она с огромной силой замахнулась на Фиффенгурта.
— Предатель! — закричала она. — Любитель ползунов! Ты знал об этом уже несколько месяцев, так? Вот почему ты выглядел так, словно проглотил ядовитую жабу каждый раз, когда мы упоминали Стат-Балфир!
Фиффенгурт попятился, прикрывая голову:
— Герцогиня, пожалуйста...
— Никогда больше не заговаривай со мной! Не смотри на меня, ты, лживый, кишащий червями мешок с дерьмом! Двигайся! Иди! Мы идем к капитану, и, я надеюсь, он сдерет с тебя шкуру живьем!
Коридор был широким и темным. Фелтруп посмотрел на груз, сложенный по обе стороны от него: заплесневелые ящики, огромные бочки для крепких напитков или вина, глиняные амфоры, завернутые в гниющую мешковину и закрепленные древними веревками. Воздух был холодным, и единственный свет исходил из комнаты в конце коридора, в пятидесяти футах впереди, где на цепи болталась одинокая лампа. Яркость лампы медленно, но неуклонно увеличивалась.
— Милостивые небеса! Вы здесь!
Голос мужчины доносился из комнаты впереди, но Фелтруп не видел никаких признаков движения. Он не ответил на голос, но пополз вперед вдоль края груза, держась подальше от света. Голос умолял его поторопиться, но он этого не сделал. Каждый инстинкт подсказывал ему, что он находится в месте неописуемой опасности.
— Где вы? Почему вы ничего не говорите?
Фелтруп добрался до комнаты и резко втянул в себя воздух. Он смотрел на тюрьму. Толстые железные прутья разделяли комнату на камеры: четыре камеры, по две с каждой стороны свисающей лампы. Теперь он увидел, что лампа была необычным образцом старинной латуни, хотя горела так же ярко, как любая современная фенгас-лампа. Две камеры слева стояли настежь открытыми, но камеры справа были закрыты. И в ближайшей из них стоял молодой человек в лохмотьях.
Он увидел Фелтрупа и просунул руку сквозь решетку: возможно, это был жест радости или возбуждения, но Фелтруп в ответ отпрыгнул назад.
— Нет! Нет! — закричал мужчина. — Не пугайтесь! Пожалуйста, не убегайте! — В камере, соседней с камерой человека в лохмотьях лежал труп. Он лежал, свернувшись калачиком на боку, как спящий, лицом к стене. Фелтруп мог бы принять его за спящего, если бы мельком не увидел одну руку, где кости выступали сквозь полупрозрачный слой сгнившей кожи. Остальная часть фигуры была полностью одета: тяжелая куртка, бриджи, головной платок. Фелтруп понятия не имел, было ли существо перед ним мужчиной или женщиной.
— Для капитана Курлстафа уже слишком поздно, — сказал мужчина, — но не для меня. О, пожалуйста, подойдите сюда и откройте дверь! Там нет задвижки; только чары мешают мне широко распахнуть ее. — Демонстрируя это, он взялся за дверь обеими руками и яростно ее затряс. Когда Фелтруп снова подпрыгнул, он перестал трясти и улыбнулся.