Доктор Чедфеллоу как раз подошел к двери Ускинса, когда началась бомбардировка. Он споткнулся, когда корабль накренился, наполовину ожидая, что проход взорвется роем атакующих икшелей. Но никто не пришел. Что бы ни произошло, клан все еще не показал себя. Он подумал было отложить свое расследование, но потом сделал себе выговор: Откладывать, до каких пор? До тех пор, пока еще многие не погибнут? Он прочистил горло, поправил рукава с серебряными запонками и постучал.
Дверь задребезжала, как будто Ускинс боролся с ней. Наконец первый помощник распахнул ее плечом.
— Задвижка, — объяснил он с улыбкой. — Я пытался ее исправить, но сделал только хуже. Пожалуйста, входите, доктор.
Чедфеллоу вошел в маленькую каюту.
— Я дремал, — сказал Ускинс. — Наверху что-то случилось?
— Я не уверен, — тихо сказал Чедфеллоу. — В любом случае, ничего важного.
— Теперь, когда мои обязанности стали такими легкими, я устаю быстрее, — сказал Ускинс. — Разве это не странно? Я мою посуду, передаю сообщения, кормлю людей на гауптвахте, и внезапно на меня наваливается усталость. Могу ли я спросить, добились ли вы какого-нибудь прогресса?
— Нет, — признался Чедфеллоу, изучая его. Рубашка мужчины была застегнута до самой шеи. Она, подумал доктор, всегда застегнута на все пуговицы.
Ускинс начал замечать странное поведение доктора:
— Но у вас ведь есть идея, так? Что-то, от чего можно оттолкнуться?
— Возможно, — сказал Чедфеллоу, едва отдавая себе отчет в своих словах. — Но это... довольно сложно. Боюсь, мне нужно осмотреть вас еще раз.
— Все, что угодно, лишь бы помочь, доктор. Но я могу сказать вам прямо сейчас, что я не изменился.
— Об этом буду судить я, — сказал Чедфеллоу, пытаясь придать своему голосу обычный безапелляционный тон. — Садитесь, сэр. Снимите рубашку и дышите глубоко.
Ускинс согласился достаточно дружелюбно для человека, которого почти непрерывно обследовали в течение двух недель. Он сел на единственный в комнате стул спиной к Чедфеллоу, расстегнул две верхние пуговицы рубашки и стянул ее через голову. Вот оно: кончик шарфа. Ускинс снял его вместе с рубашкой и теперь держал обе вещи в руках.
Как он делал каждый раз до этого, подумал Чедфеллоу. Как под Небесным Древом я этого не заметил?
Он приложил стетоскоп к спине Ускинса и сделал вид, что слушает.
— Сегодня я чувствую себя действительно прекрасно, — сказал Ускинс. — У меня огромный аппетит.
— Разведите руки в стороны, пожалуйста, — сказал Чедфеллоу.
Ускинс сунул рубашку под ногу, прежде чем повиноваться. Теперь Чедфеллоу мог видеть край шарфа с кисточками: всего два дюйма, но этого было достаточно. Его кожа похолодела. Рука, сжимавшая стетоскоп, задрожала.
Капитан Роуз назвал себя рабом гнева. Он, Чедфеллоу, был рабом гордыни. Он был умен, он знал это. Но впервые в своей жизни он с совершенной ясностью понял, что он тоже дурак.
— Я должен... выйди, — услышал он свой голос. — Я оставил инструмент в операционной.
— Какой инструмент? — спросил Ускинс. Его голос внезапно стал холодным.
Разум Чедфеллоу помутился.
— Спирометр, — сумел выдавить он. — Также известен как плетизмограф. Он измеряет объем легких пациента.
— Не думаю, что вас волнует объем моих легких, — сказал Ускинс.
— Вот теперь вы ведете себя глупо, — сказал доктор, почти бросаясь к двери.
Но дверь не открылась. Чедфеллоу навалился на нее, дергая за ручку. Дверь держалась крепко. Он медленно повернулся лицом к Ускинсу. Первый помощник снова повязал белый шарф на шею.
— Больше никаких игр, — сказал Чедфеллоу.
— Да, — сказал другой, — я сам от них порядком устал.
— Что с вами случилось, Ускинс?
Мужчина улыбнулся: широкой, зубастой улыбкой от уха до уха, непохожей ни на одну улыбку, которую доктор когда-либо видел на его лице.
— Ваш первый помощник недоступен для допроса, — сказал он.
Чедфеллоу даже не увидел ножа, но по силе удара, белой вспышке боли-за-гранью-боли, насыщенному запаху в ноздрях и дисфункциональному крену органа в груди он сразу поставил диагноз. Так завораживающе. Левый желудочек. Если бы только у него было время сделать кое-какие пометки.
Эти мысли были подобны вспышкам молнии. За ним последовали другие. У него был сын; его сын, возможно, все еще был жив; его сын никогда не обнимет его и не скажет Отец. Ему следовало быть более безрассудным в любви. Он должен был заметить, что жизнь — это всего лишь удар сердца, может быть, два удара сердца, ничего не гарантировано.
— Арунис? — прошептал он.