Я очень стар, и мое лицо обезображено. Я притягиваю взгляды, но почти не обращаю на них внимания. Либо человек знает меня, и в этом случае он скромен и сдержан; либо он никогда не слышал обо мне, и в этом случае он напуган и сдержан. Нет ни свиста, ни кричащих детей — пока. Когда я начну передвигаться на четвереньках, это может быть совсем другое дело.
Этот человек был полон решимости не выказывать отвращения. У него была манера одновременно смотреть и не смотреть на меня. Я посмотрел мимо него в переулок.
— Меня зовут... — начал он. И затем, словно ему в голову только что пришла более драматическая возможность: — Мое имя не имеет значения.
— Совершенно верно, — согласился я и заковылял дальше.
Иногда я бываю общителен (летом иногда выпадает град), но мое время слишком дорого, чтобы тратить его на дешевую театральщину. Сегодня мне пришлось написать трудное письмо моим спонсорам о состоянии Путешествия Чатранда. Постельное белье тоже нуждалось в стирке, а моя кожа зудела и горела. Мои кости болели, как это бывает постоянно; ходьба успокаивает это страдание и многие другие.
Мужчина хихикнул, но звук затих, когда он увидел, как быстро я оставляю его позади. Я могу опираться на трость, но я чемпион по ковылянию.
— Профессор, подождите! — Он догнал меня и преградил мне путь. — Вы еще не видели, что я вам принес...
С лукавой ухмылкой он вытащил из жилетного кармана несколько страниц и помахал ими передо мной, как лакомством. Наверно он ожидал, что я буду их выпрашивать. Разозлившись, я снова бочком прошел мимо него, и он надулся.
— Не могли бы вы уделить мне минутку, сэр? Я прождал несколько часов в этой изгороди.
— Изгороди!
Я резко остановился. Потом я прикусил язык и посмотрел на него, уже закипая. Он обманом заставил меня уделить ему все мое внимание. Такая низкая тактика. Называть единственное, плодоносящее, когда-то стоявшее в горшке, безусловно, одинокое растение изгородью: невыносимо, невыносимо.
— Если это из-за урока демонологии, то ты ждал напрасно. Профессор Голуб занял мое преподавательское кресло. Голуб, с ямочками на щеках. Тот, за кем бегают девушки.
— Мне не нужна демонология, профессор. Я точно знаю, кто вы такой, и... — его голос понизился до благоговейных тонов, — кем вы были. В Старом Мире. В самом начале.
Тогда я понял. Он был одним из сумасшедших, фанатиков, которые решили (от скуки, от надежды?) что Путешествие Чатранда является своего рода ключом к Творению, путеводителем по Вселенной и всему, что в ней содержится. Один из моих «помощников» (изголодавшийся интриган с чесночным запахом изо рта) посеял эту идею среди младших студентов, и, подобно живучему сорняку, ее оказалось невозможно уничтожить.
— Послушай, — сказал я, — Путешествие — всего лишь история. Старая, многословная, жестокая и непонятная. Есть и другие. Библиотека битком ими набита.
— Мне говорили, что вы скромны, — сказал он. — Как вы можете быть другим, когда вы знали их? Этих Героев. Во плоти.
— Ты имеешь в виду моих товарищей по кораблю?
Он кивнул, охваченный благоговением.
— Мертвы, — сказал я ему. — Все мертвы, все до единого. Мертвы уже много столетий.
— Не все, — сказал он, глядя на меня, как на реликвию в гробнице. Внезапно я испугался, что он захочет прикоснуться ко мне, и отступил на шаг.
— Я скоро присоединюсь к ним, — сказал я. — В любом случае, почему ты не можешь воспринимать историю такой, какая она есть, вместо того, чтобы взбивать ее, как треклятый крем...
— Заварной крем?
— ...и превращать в религию, миф? Вы все меня удивляете. Это были реальные люди, они жили и дышали. Это не символы, не уроки для вашего морального совершенствования. Вы заставляете меня задуматься, не прав ли ректор, желая, чтобы вся рукопись была брошена в огонь.
— Конечно, он не прав! — воскликнул молодой человек, дрожа всем телом. — Значит, это правда, что вы ссоритесь с ректором? Действительно ли он пытался подвергнуть цензуре отдельные части Путешествия? Зачем, зачем ему это делать?
На первый вопрос я ответил, что мы с ректором никогда не ссорились. На второй: да, он пытался. На третий: потому что он бесхребетный человек, который не хочет, чтобы эта священная школа была охвачена скандалом или даже полемикой. Трус, вот что он такое. Человек, которому есть что терять, кроме самоуважения, которое было безвозвратно утрачено еще до того, как он занял свой нынешний пост.
— А теперь, всего хорошего. — Я потянулся, чтобы приподнять шляпу, но потом вспомнил, что забыл ее, так как из-за изменившейся формы моего черепа она стала неудобной. Я пошел дальше, но молодой человек гарцевал рядом со мной, размахивая этими неопрятными страницами.