— Не надо, — отрезала Лидия, уже направляясь к выходу.
Взрывы смеха и возмущенные вопли других офицеров догнали ее у двери, но она не обернулась. Вышла на улицу и с облегчением вдохнула морозный воздух, обжигающий легкие после духоты таверны.
Зима пришла в Цянград с размахом. Снег лежал толстым покровом на мощеных улицах, искрился в свете фонарей, хрустел под ногами. Лидия остановилась на пороге "Пьяного Дракона", закрыла глаза, позволяя холоду проникнуть за ворот плаща, остудить горячие щеки, вымести из головы запах табака и похоти.
Позади нее таверна гудела, как растревоженный улей. Смех, песни, звон посуды. Жизнь во всей своей шумной, грубой красе. Впереди раскинулся город, готовящийся к празднику Зимнего Солнцестояния. Гирлянды из еловых веток украшали фасады домов, факелы горели ярче обычного, у каждого перекрестка торговцы жарили каштаны, источающие сладкий, дымный аромат. Дети бегали между лотками, их смех разносился эхом по узким улочкам. Влюбленные пары прогуливались под руку, останавливались у витрин с украшениями и сладостями.
Праздник. Все вокруг праздновали. А она не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя частью этого мира.
Вокруг кипела жизнь, люди толкались, смеялись, торговались, но она проходила сквозь все это как призрак. Отрезанная невидимой стеной от их радости.
Война не закончилась. Эльфы все еще сжигали деревни, убивали солдат, атаковали караваны на границе. Но здесь, в Цянграде, куда Лидию перевели после повышения «для заслуженной передышки и инструктажа новобранцев», война казалась чем-то далеким и нереальным. Здесь, в глубине империи, защищенной тремя рядами крепостей и легионами войск, люди позволяли себе забывать о крови и смерти. Танцевали, пили, любили. Жили так, словно завтра обязательно наступит.
А она не могла. Не после того, как почувствовала чужой разум, слившийся с ее собственным. Не после того, как узнала, каково это... быть не одной.
Лидия свернула в узкий переулок, уходя от праздничной суеты. Здесь было тише, темнее. Снег лежал нетронутый, только редкие следы крыс да бездомных собак нарушали его белизну. Фонарей почти не было, и тени между домами казались гуще.
Она думала о нём. Конечно, думала. Каждый божий день. А особенно каждую ночь, когда просыпалась от снов, в которых его руки скользили по ее коже, губы шептали слова на древнем наречии, а глаза смотрели на нее с такой нежностью.
Дурацкие сны. Бесполезные фантазии.
Магия рассеялась с рассветом. Вместе с ней ушло все, что связывало их той ночью. Он наверняка ненавидит ее теперь. За то, что она воспользовалась его слабостью. За то, что сломала обеты, которые он хранил. За то, что заставила его предать своих, дав информацию о нападении.
Или, что еще хуже... он просто забыл. Вычеркнул ту ночь как постыдную ошибку, недостойную памяти бессмертного. Вернулся к своей войне, убийствам, к своей холодной эльфийской жизни. А она осталась одна с воспоминаниями, которые жгли изнутри, не давая покоя.
Лидия ускорила шаг, пытаясь убежать от собственных мыслей. Но они преследовали ее, как голодные волки. Она видела его лицо в каждой тени, слышала его голос в завывании ветра, чувствовала его прикосновения на собственной коже, когда лежала одна в темной казарменной комнате.
Проклятая магическая связь. Проклятая ночь. Проклятый эльф, который показал ей, каково это быть живой.
Внезапно в нее врезалось что-то маленькое и острое. Лидия среагировала инстинктивно, боевые рефлексы сработали быстрее мысли. Ее рука выбросилась вперед, схватила тонкое запястье, прежде чем оно успело скользнуть к ее поясу, где висел кошелек.
Перед ней стоял тощий мальчишка лет одиннадцати. Обноски вместо одежды, худое лицо с огромными глазами, нос покрыт красными пятнами от мороза. Карманник. Лидия уже открыла рот, чтобы рыкнуть угрозу, может быть треснуть его по уху и отправить восвояси...
Но паренек не вырывался. Не пытался убежать. Вместо этого он смотрел на нее с каким-то странным, хитрым выражением, и на его грязном лице блуждала улыбка.
— Жить надоело, щенок? — прорычала она, сжимая его запястье сильнее.
— Не ворую, госпожа! — пропищал он, но в голосе не было страха. — Доставляю!
Лидия нахмурилась, но прежде чем успела спросить, что он несет, мальчишка разжал кулак. На ее ладонь, обтянутую кожаной перчаткой, упал маленький сверток. Пергамент, свернутый в тугую трубочку, перевязанный серебряной нитью.
Серебряной.
Мир вокруг замер. Звуки города стихли, снег перестал падать, воздух застыл в легких. Она смотрела на серебряную нить, обвивающую пергамент тонкой змейкой, и сердце колотилось так яростно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.