Освещенные улочки с белыми водянисто-голубыми домиками — здесь можно было остаться жить. Тихая осенняя ночь. На звездном небе висит надкушенная горбушка луны. Что-то настораживает его. Он всматривается в темноту за домом и видит — горизонт искажен черным незнакомым силуэтом надвигающейся горы. По ее пологому склону два человека волокут какие-то мешки. Обремененные поклажей, они тяжело поднимаются в гору. Что это за гора? Кто эти люди?
Он поворачивается и быстро идет в сторону дома. Резко открыв дверь, вдруг оказывается перед черной бездонной пропастью. Шаг в темноту и, теряя равновесие, он проваливается в вязкую, обжигающую холодом, пустоту.
Болт проснулся оттого, что вздрогнул во сне. Тихо. Шурша, тонкой струйкой со стенки окопа стекает песок. Он один в окопе, без автомата. Пулемет молодого на месте, но самого молодого нет. Переутомленный мозг причудливо комбинирует ощущения из того, что происходит сейчас и из того, что было во сне. Болт медленно отходит от сна, в котором опять переживал о том, чего давно уже нет. АКМ с ПБС — просрал, молодой — свалил. Если до рассвета «носорог» не найдется — устанешь объяснять причину его ухода. Сонное воображение рисует картины, одна ужасней другой. Кому пожалуешься на то, что «пассики» у тебя ослабли и пленку «зажевало»?
Болт задержался после похорон отца на три дня. Старший брат пил не просыхая, окончательно увязнув в угаре запоя. Его приступы пьяной агрессии, рожденные упреками в смерти отца, закончились их короткой и яростной дракой. Болт и раньше не умел ловить «изящные подробности» во взаимоотношениях с братом — сказать или промолчать, уйти или остаться. Устроив брата после драки в больницу (сломанные ребра, сотрясение мозга), он задержался еще на три дня, решив помочь матушке по хозяйству. Но ремонт крыши сарая затянулся до «белых мух». Вернувшись в город, Болт получил в отделе кадров завода повестку из военкомата. Через десять дней — лысого, в битком набитом призывниками плацкартном вагоне его уже везли на Юг.
С первым ударом ножа хлебореза из полковой столовой жизнь Болта развалилась на маленькие аккуратные кусочки масла — «сегодня» и «вчера».
Попав после учебки в бригаду, Болт написал домой, что служит в Монголии — нелепая святая ложь, призванная успокоить измотанное выходками старшего брата сердце матушки.
Оружие и снаряжение считалось личным имуществом, война — работой, а фактор необходимости — основой исполнения приказа. Любые слова, не подкрепленные поступками, считались понтами, за которые приходилось конкретно отвечать. Новый мир пришлось усваивать как иностранный язык — придавая старым словам новые значения. Разница была не просто в используемых словах. Слова имели смысл лишь настолько, насколько они обозначали что-то. Кто говорил не думая, тот умирал не болея. Нельзя путать агрессию с бабьим базаром.
Через четыре месяца после прибытия бронетранспортер, на броне которого он сидел, подорвался на фугасе. Уважение после этого заслужить оказалось не сложно, нужно было просто уверено смотреть в глаза и улыбаться, даже тогда, когда легкие разрываются от сдерживаемого крика.
После подрыва начались приступы с внезапным, до тридцати секунд, отключением сознания. Взгляд внезапно останавливался, веки подергивались, проявлялись стереотипные движения лица и рук, реакция на окружающих отсутствовала. В голове начинали кататься металлические шары, наполняя мозги металлическим гулом. При сильном волнении на глаза падали «шторки», застилая половину видимого им мира туманом. В такие моменты он чувствовал себя идущим на ощупь по острым камням сквозь мутный поток воды. После приступа наступало состояние оглушенности, вялости, иногда — головная боль. Частота приступов была невысокой, до нескольких раз в месяц.
Контузия окончательно лишила его каких-либо ориентиров. Болт совсем забыл, кем был до того, как попал в бригаду. Солнце высушило взбитые взрывом мозги, оставив взамен только смутную тень инстинктов. Пережив еще пару серьезных передряг, он оказался окончательно зажат между болью и страхом, словно песок в песочных часах. И лишь когда прошлое заполнилось пустотой безразличия, а будущее — безысходностью, он неподвижно замер в равновесии — песчинка, которая уже упала. До дембеля оставалось двадцать две недели, когда в роте появились молодые очередного призыва.
Их было восемь настоящих «носорогов», которым по молодухе хотелось только бегать и стрелять, через полгода — иметь медаль «За отвагу» и гарантированное место для отдыха, а еще через полтора года, на дембеле — лежать и чесаться, обсуждая эти почесухи с другими, такими же, как они. У «носорогов» работало только полголовы. Вследствие этого они были деятельны, доверчивы, одинаково готовы на подвиг и предательство. Прожив под гипнозом восемнадцать лет, молодые вспахивали сейчас собственной головой большую часть территории бригады, и ждать, что они вдруг соберутся в монолит и начнут что-нибудь осознанно делать, не было никаких оснований. Это в отдельности каждый из них был способен проявить терпение, выдержку и выносливость. Но, собравшись в кучу, их черные, злые и бестолковые тела, неосознанно начинали проявлять стадные крысиные инстинкты. Ничего кроме глубокого, чисто человеческого отвращения они при этом не вызывали. Поэтому, чтобы пасти это стадо, за каждым ветераном закрепляли молодого «носорога».