– Я сидел здесь, – сказал он негромко. – На этом самом месте. После бессонной ночи. Елена попросила нас всех съездить домой, погулять по улицам, поговорить с близкими, осознать, как изменятся наши жизни, но вместо этого я провёл ночь над цифрами. Одна из самых больших ошибок в моей жизни, как я сейчас понимаю. Иначе я выступил бы перед Советом куда ярче.
Он помолчал.
– Возможно, я бы даже убедил кого-то.
Таисса прищурилась.
– Ты был против?
– Я не был за, – покачал головой Дир. – Это разные вещи.
Таисса медленно обошла зал, скептически оглядывая стены. Никаких надписей, никакого мусора. Впрочем, это же Светлые. Разумеется, здесь будет чистота и порядок. Даже если бы по парку гуляли не высокопоставленные гости, а компании подростков, им даже в голову не пришло бы намалевать здесь граффити. В их головах просто-напросто стояла бы заглушка. Нельзя. Запрещено.
– Тебе тогда было сколько, восемнадцать, девятнадцать? – протянула Таисса. – И что, кто-то спрашивал твоего мнения? Может, Елена и детский сад сюда позвала?
– В тот день здесь были не только члены Совета. И не все члены Совета. Это было что-то вроде… предварительного разговора. Но решение было вынесено именно в тот день. Не единолично и не единогласно, но, когда мы выходили отсюда, то, что войне быть, понимали все.
Её мир был разрушен здесь. Здесь готовилась война с Тёмными. Здесь решалось, уничтожить ли её дом, её родителей и её жизнь. И миллионы других жизней, о которых Таисса, будучи Тёмной, думала лишь во вторую очередь.
Раньше. Теперь, побывав Светлой, Таисса считала иначе. И теперь она понимала отца, который с горечью говорил, что должен был решиться на капитуляцию. Сразу, чтобы спасти инфраструктуру и жизни.
Но самозванка, которую изображала Таисса сейчас, рассуждала бы по-другому.
– Слушай, хватит моральных терзаний, – резко сказала она. – Я прекрасно вижу твою кислую физиономию. Совет поступил так, как должен был, и ты сам это знаешь. Там, где правят Светлые, дела идут хорошо. Там, где правят Тёмные, дела идут плохо, и да, это настолько просто! То, что они плетут про свободную волю, это чушь. Эта твоя Таисса Пирс, – Таисса выразительно ткнула в своё лицо, – выросла в роскошном доме и ела с серебряных тарелок!
– Фарфоровых, – поправил Дир. – Но не суть.
– Да хоть с чего! У её семьи было столько денег, что хватило бы подавать каждое блюдо на отдельном самолёте! – Таисса раздражённо отпихнула локон с щеки. – И до сих пор есть! Ты вообще представляешь, сколько там было реальных нищих, а? Не вот это ваше «ах, неравенство, неравенство!» с закатыванием глаз, а когда тупо нечего жрать? Когда болит зуб, а ты можешь его только выдрать, потому что нет денег на страховку? А если у тебя нет сил стиснуть кулаки и вкалывать, а каждую ночь учиться по бесплатным курсам в сети, то дорога у тебя одна – на помойку?
Она скрестила руки на груди.
– Слушай, может, я тебе излагаю, как в детском саду, но война того стоила. Да, миллионы пару лет жили плохо, зато потом миллиарды будут жить очень хорошо. Тёмные должны уйти. Зря вы не добили их.
Дир смотрел на Таиссу, и его лицо больше не было непроницаемым. И разочарованным оно тоже не было. Оно было… потерянным. Лицо человека, который потерял что-то для себя драгоценное и только сейчас осознал это для конца.
– Никогда не думал, что услышу это от тебя, – негромко сказал он.
– А то ты думал, я буду проповедовать тебе, что жить следует для себя, – фыркнула Таисса. – И другим надо давать жить так, как они хотят, а Совет может засунуть своё моральное право себе в задницу. Нет, серьёзно?
Она потёрла виски.
– Проклятье, у меня сейчас голова разломится. Кого мне играть? В кого играть? Таиссу Пирс? Какой смысл мне играть эту дуру здесь? И почему, – она добавила ругательство, – я не могу побыть собой хотя бы неделю? Жрать чипсы в кровати, водить к себе парней и пользоваться тем, что я съехавшая крышей Тёмная, а, значит, мне всё можно?
– Ты этим занималась в Нью-Йорке? – невозмутимо спросил Дир. – Водила к себе парней?
– Голых, татуированных и с ирокезами, – фыркнула Таисса. Вздохнула. – Нет, не успела. Но один парень там был.
– Влюбилась?