— Что с вами, Владимир, вам нехорошо? — против всех законов физики склонилась надо мной статуя.
Я не сразу понял, что каменная женщина, скрывшая от меня солнце, — моя вчерашняя актриса. Боль в горле прошла.
— Ева, — сказал я.
— Вам нехорошо, — повторила она.
Я глядел на нее неотрывно. Слегка нахмуренные брови, округлившиеся, сосредоточенные губы. От этого Ева выглядела еще некрасивее, чем вчера. На Еве висела все та же юбка до колена, только сегодня актриса еще прикрыла обнаженные плечи кофтой.
— Было, — ответил наконец я. — Но теперь с вашим приходом я исцелился.
Жан-Поль издалека показал большой палец, послав солнечный блик на стену дома от белоснежных зубов. Ева терпеливо — она будет делать это всегда — улыбнулась моим попыткам заигрывать.
— Воды? Лекарств? — спросила она.
— Ну, я не настолько стар, — сказал я.
Она расслабила рот и поощрительно вздернула уголки губ. Длилась улыбка секунду, но я понял значение слова «блаженство», ведь адресовалась улыбка мне. Мы разошлись. Ева явила мне зад — из-за прилипшей к ногам юбки — и прошла в зал под открытым небом. Я задрал голову и постарался справиться с волнением, пока Жан-Поль читал что-то из моей книги, представляя меня, а после предоставил это право Еве. Зрители смеялись и аплодировали. Это лишь добавило мне смущения. Когда-то я считал себя выдающимся писателем, но ко времени поездки в Керб, как я уже говорил, от моего пыла не осталось и следа. Разница между мной нынешним и начинавшим была примерно той же, как между участниками Первого Крестового Похода и Шестого. Я прошел путь, победил, проиграл и познал все, что должен был. Я добыл Иерусалим и оставил его. Меня окружили и разгромили под Адрианаполем, зато я взял штурмом Дамаск. Но все это потеряло для меня смысл.
Я оказался преисполнен горечи и разочарования.
А раз так, что я мог сказать всем этим людям?
Разумеется, признаваться во всем этом не имело никакого смысла. По опыту выступлений — Берлин, Париж, Рим, неважно — я знал, что люди не ждут откровений. Их следовало развлекать, и я собирался справиться со своей ролью блестяще. Начать следовало с нокдауна. Ева закончила читать, зрители отсмеялись, и в колодце воцарилась тишина. Сверху ветер полоскал флаги Тулузы в небесах Пиренеев. Я встал, сжав кулаки, и сделал скользящий шаг к микрофону, прикрыв подбородок левым плечом.
— По опыту выступлений — Берлин, Париж, Рим, неважно — я знаю, что люди не ждут откровений от писателей, — сказал я. — Вас следует развлекать, и я собираюсь справиться со своей ролью блестяще, и начать как следует — с нокдауна. — Что я и делаю, — добавил я под одобрительный смех.
Послышались первые хлопки, люди улыбались, над ними возвышалась фигура Евы с красным и вечно сосредоточенным ртом… Я понял, что присутствую на представлении, какие дают здесь вот уже несколько сотен лет, и публика рада мне как артисту. Они не видели во мне конкретного человека. Толпа видела клоуна — канатоходца, фокусника, певца — и жаждала зрелища. И мое волнение поднялось вверх и уплыло кучей воздушных шаров — лететь куда-то в сторону моря и там же и опуститься на воду, прибиться к берегу к грязной пене средиземноморской волны…
Я продолжил. Я выступал перед французской аудиторией и потому в качестве антрепренера привлек к выступлению местных артистов.
— Ваш великий соотечественник Вийон сказал, что есть смысл только читать, пить вино и любить, потому что любовь есть лучшее, что дарят нам женщины, а вино и книги — мужчины, — изрек я и краем глаза заметил дюжего парня в холщовой рубахе, тискавшего в углу жопастую и грудастую девку, отчего мера спокойствия моего возросла еще и еще, ведь сам мэтр присутствовал при моем бенефисе.
— И поскольку я не винодел и не могу порадовать вас прекрасным вином, то все, что мне остается, — лишь предложить вам скромные плоды моих трудов в литературе. Что я и делаю с помощью моей прекрасной чтицы, актрисы, которая в нашей паре, как Прекрасная Дама, — я именно так, с большой буквы и произнес, — ответственна за любовь.
Я нашел в толпе Еву. Она выдержала взгляд спокойно и вновь поощрительно улыбнулась. Я поймал себя на том, что считаю ее улыбки и наношу их себе на кожу, словно летчик эскадрильи «Нормандия» — силуэты сбитых самолетиков на фюзеляж своего истребителя. Мысленно поблагодарил Вийона. Эта цитата выручала меня уже не первый год и даже не десятилетие. Началось все с сочинения по иностранной литературе, написанного при поступлении в университет. С тех пор я неизменно тверд в использовании его слов и даже позволяю себе вежливо поправить редких знатоков, выражающих сомнение в истинности цитаты. Они тушуются. Сам я, конечно, не уверен. Но по духу — если вы понимаете, что я этим хочу сказать, — само использование этих слов, они сами, да и беспримерная наглость и легкий налет хулиганства, с которым я это делаю, совершенно вийоновские.