Конечно, расскажи такое незнакомому человеку, непременно скажет: вот, мол, щенок, до чего испорченный! Нет, чтобы мечтать о красивой любви, он сразу тискать полез…
А я убежден, что у многих так было. Вот вспомните про себя! Только честно: не было такого? Разве не сидели вы рядом с девчонкой в кино и не хотели обнять ее? Еще так хотели, что экрана не видели, круги перед глазами… А вспомните, как первый раз целовались?
О чем тогда думали — о красивой любви? Нет, о ней вы гораздо поздней начали думать. В том и беда, что мы поздно умнеем. Раздумья появляются тогда, когда за спиной уже немало глупостей понаделано…
Ну, да ладно. Это опять к слову пришлось.
В общем, вот так мы и развлекались. С девчонками познакомиться, иногда — подраться с кем-нибудь (для этого были у нас флотские пояса с латунными пряжками), на танцы заглянуть — вот и все удовольствия.
Следить, как мы время проводим, некому было. Мать возвращалась с работы усталая, с хозяйством еще надо возиться. Приду я домой — она уже в постели. Только и буркнет сквозь сон:
— Опять среди ночи явился! Вот и вся нотация.
Так больше года прошло. На животе у меня от «Болея» мозоль натерлась, в ладонь шириною. Но расставаться с ним я не хотел — слишком привык, да на другом станке столько не заработаешь.
Но пришлось расстаться.
Вызвал меня начальник цеха, сказал:
— Ты парень грамотный, в чертежах разбираешься. Хотим назначить установщиком. Ты как?
А должность установщика — повыше, это вроде бригадира. Дадут мне шесть револьверщиков, и я им буду налаживать станки.
Я помялся, помялся: —Давайте, — говорю, — попробую.
На следующий день вывесили на доске приказ, принял я бригаду. Вот тут-то и почувствовал, что у меня за профессия.
Только налажу один станок, запущу в ход, глянь — уже соседний замолчал: сверло сгорело или резец выкрошился… Бегу в кладовую, принесу новое сверло, заточу, а в это время еще два станка замерли.
Вспомнил я тогда Капитаныча… Вот, думаю, у него был бы порядок. Опытные установщики весь инструмент под рукой держат, всякие приспособления, оправки придуманы. Раз-два, и наладил. А у меня ничего нет, бегаю за каждым пустяком.
И, кроме того, бригады своей не знаю. Шесть человек, а все разные. Один сразу кричать начнет, если неисправность в наладке. Другой просто отойдет в сторонку, сядет и дожидается молча, покуда я не замечу. А потом была еще третья — одна, правда — пожилая работница, тетей Соней звали.
Тихая такая, в платочке, в халатике стареньком. Молчаливая, слова не добьешься. И как будто сонная все время или задумчивая, — не замечает окружающего. Станок давно разладился, детали корявые сыплются, а она копошится по-прежнему, гонит брак. Подбегу, затрясу руками:
— Вы что же не видите?!
А она поднимет глаза, моргнет.
— Извини, — говорит, — сынок…
— Чего извинять, когда вы себе вред делаете! Не примут же такие детали!
— Прости, пожалуйста… Не понимаю я…
У этой тети Сони в войну семья под бомбежкой погибла — трое дочерей, кажется. Она в сумасшедшем доме сидела, лечили ее долго, но все равно не вылечили. Вроде здоровый человек, а внутри ничего живого не осталось, — как деревянная…
Ну разве будешь с такой ругаться? Махну со злости рукой, уйду в курилку. Провалитесь вы со станками вместе!
Но и покурить спокойно нельзя. Через минуту помощник мастера бежит:
— Отчего в бригаде простой?!
А когда тебя вот так дергают со всех сторон, то нервничаешь и медленней соображаешь. Чем больше беспорядка в бригаде, тем я хуже работаю. Вконец руки опускаются…
Недели не проработал, как вышла неприятность. Эта самая тетя Соня запорола важный заказ.
Делали мы втулки для радиостанций. Суетился я, не успел проверить — и больше тысячи штук оказались негодными.
Лежат они в ящике — блестящие такие, желтые, веселые, — а я смотрю на них так, будто они сейчас взорвутся… Ну, думаю, теперь конец! Составят акт, меня с должности долой, а с тети Сони деньги высчитают.
А где ей столько уплатить, еле себе на житье зарабатывает…
И тетя Соня, видно, поняла — испугалась.
В первый раз вижу в глазах у нес виноватое выражение; поправляет на голове платок, шепчет:
— Что же будет теперь… Что же будет…
Не смог я глядеть на нее, схватил ящик в охапку и отнес в кладовую. Сижу над втулками, перебираю в пальцах. И чувствую — жжет мне руки…
Валька наблюдает за мной и посмеивается: