– Просто Смерть в это время сам с нами выпивал, – сказала Лида, – какой плохой парень.
– Почему все люди считают, что Смерть «плохой парень». Ведь он даже не убивает нас, а лишь помогает дойти до царства мёртвых, проводит нас до черты. Очень мило, кстати, с его стороны. А ведь могли бы остаться одни. К тому же, он пьет и не пьянеет только за компанию, чтобы мы не чувствовали себя не уютно. Да и я, собственно, не пьянела. Как и мои мёртвые друзья.
– Мёртвые?!
– Тут все мёртвые. Даже я, минутами, сомневалась в наличии у себя пульса. Знаете, мёртвые очень хорошие ребята, не то что эти живые. Он такие весёлые, искренние и совершенно ничего не боятся. Говорили, что когда жили, боялись всего, даже таких мелочей как закрытая дверь, высота, незапланированное путешествие автостопом на другой конец континента или искренность. Говорили, что ещё до того, как их сердца остановились навечно, не умели жить. Какая ирония! У них есть чувство юмора и смеялись от этого минут десять. Живые не умеют жить. Тем не менее, это была полная правда. Там был один такой интересный старичок и якорем в голове, которому на момент смерти было девяносто семь лет. Он говорил, что из всех девяносто семи лет, счастливыми, настоящими и светлыми были только двести с копейками дней, если суммировать. Сердце-то билось, уму непостижимо, девяносто семь лет, а прожил он несчастные двести дней. Такая коротка, долгая жизнь. По его словам, пока он жил, всё время боялся, что сделает что-то не так и его засмеют. И вечно откладывал свои мечты на потом. Всё это под предлогом: «А, ещё успею, вся жизнь впереди!». И хоп! Семьдесят лет, поздно и не один пункт не выполнен. Но даже это не было концом. Говорил, что и этих двадцати семи лет, может быть, с головой бы хватило. Но все эти долгие, самые медленные годы, он лишь сидел в рыбацком домике в кресле качалке и ждал смерти. «Сейчас придет, – говорил, – ну вот сейчас!». И так длилось долго, пока его не убило корабельным якорем. А теперь, когда он вернулся… в жизни не видела, чтобы так танцевали, смеялись, будучи при этом совершенно трезвыми. Неистово радовались жизни, когда поводов, как бы, и не было. Хотя нет, один был. Он мог ходить, чувствовать и смеяться. Большего, видимо, ему и не надо было. Говорил, что за несколько дней до конца мира так проведет время, что за все девяносто семь лет отыграется. Ах, вот если бы у меня был ещё шанс пожить, – сказал он мне, – то что бы я наделал! Не слушал бы ни голос разума, ни людей, вечно кричащих: «Ты совсем чокнутый, остановись!». Нет! Не слушал бы и не обращал на них никакого внимания. Ведь это была жизнь. А я всю её проспал.
Все слушали её завораженно. Даже я поймал себя на этом. Ничего, ведь это действительно что-то важное, а не нудная школа.
– Но на этом, наш разговор о жизни почти закончился, – продолжала Джесс, – были только комментарии, типа «у каждого была разная жизнь, но судьба у всех одинаковая». Но не очень хочется вас ими утомлять, потому что вы поняли соль. О, вижу, у вас тоже заканчивается чай. Али, передай, пожалуйста, чайник.
Али выполнил её просьбу. Та налила себе в чашечку и передала Чарли. Та налила и передала Лиде. Та, отлив, мне. Я налил себе чай и передал Али. Он повторил мои действия и на этом круг замкнулся. Мы продолжили чаепитие в восточной традиции. Все пили чай медленно, чтобы дать Джесс договорить до конца.
– Основной темой наших бесед была Жизнь. Её можно ещё назвать «О любви и о смерти». А так как одним из участников диалогов был сам Смерть, а так же половина аудитории, умерших о несчастной любви, тема получилась практически полностью раскрытой, качественной и самое важное, настоящей. Никогда у меня не было таких хороших бесед. Особенно, мне понравились рассуждения Смерти.
– Может, ты влюбилась в него? – пошутил я.
Но Джесс не поняла иронии.
– Не знаю. Возможно. Хотя, скорее да, чем нет. Влюбилась поуши, хоть и давала себе клятвы никогда не влюбляться после той, болезненной, первой любви. Говорила, что лучше умереть в полном одиночестве, чем вот так, каждый раз умирать от рук человека, которому дала в руки нож. И ещё много раз, если честно, дала бы, если бы не умерла. После этого казалось, что любовь – глупо и влюбляются только глупцы и слабаки, у которых не хватает ни ума, ни сил принять в себя всю полноту одиночества. Только в одиночестве все тайны раскрываются, потому что перестают тебя интересовать. Тишина нашептывает самые великие идеи. Нет ничего лучше этого. А теперь, я снова влюбилась. И не в хохла на Ладе, а в саму Смерть. Дура, блин! Совсем чокнулась. Наверное потому что все мечты сбываются. Рано или поздно, так или иначе, блин.