Он говорил о «прощании», но в его глазах, пристально смотрящих на нее, не было прощания. Был вызов. Была та же ярость, что и в объятии на краю пропасти. Было немое, неистовое требование — запомни меня. Запомни не как эхо легенды, а как человека, который выбрал эти семь дней с тобой, когда от него ждали совсем другого.
Алья поняла. Он разрывался между долгом перед родным аулом, которому грозит гибель, и этим странным, неистовым долгом перед ней. И на острие этого разрыва он выкраивал для себя — и для нее — семь дней. Семь дней пути, которые уже не будут молчаливым шествием под взглядом Курмана. Это будет их дорога. Их тишина. Их невысказанное.
— Хорошо, — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим. — Проводи.
Бахтияр молча кивнул, повернулся к своему коню. Он не стал говорить о чувствах, не стал объяснять боль своего выбора. Он просто взял поводья ее лошади в свою твердую руку, привыкшую держать оружие, а теперь взявшую на себя иную ношу.
Дорога к ущелью Кайнар снова лежала перед ними. Но теперь это была не дорога в неизвестность, а дорога к неизбежному концу, отсчитанному семью днями. И в начале этого пути, в холодном утреннем тумане, каждый из них уже чувствовал тяжесть грядущего расставания — и ту странную, горькую свободу, что давало это знание. Можно было не скрывать больше взглядов. Можно было не беречь слова. Можно было просто идти, слушая, как эхо их копыт отбивает отсчет последних совместных шагов.
Глава 9
Они достигли пещеры на закате седьмого дня. Бахтияр не сказал, почему выбрал это место для последней ночевки перед бродом через реку, за которой уже начинались тропы, знакомые разведчицам её клана. Он просто молча указал рукой на темный провал в скале, над которым вился вечерний туман, розовый от угасающего солнца.
Но Алья знала. Знание висело в воздухе между ними, густое, как этот туман. Когда она вошла внутрь за ним, то почувствовала не холод сырого камня, а странное, глубинное тепло. Как будто стены хранили не влагу, а отголоски давнего жара — костра, дыхания, вспышек прикосновений.
Он развел маленький огонь у входа, отгородившись от мира завесой из света и теней. Готовил еду молча, ел, не глядя на нее. Казалось, вся его воля была направлена на то, чтобы удержать эту ночь в рамках ритуала, в строгих берегах прощания. Он откинулся на складку плаща, прислонившись спиной к прохладной скале, и закрыл глаза. Лицо его в дрожащем свете пламени было маской — маской воина, взявшего на себя неподъемный груз. Он упирался в камень, будто ища в нем опору, точку отсчета в мире, который вот-вот должен был перевернуться.
Алья наблюдала за ним. Видела, как сжаты его челюсти, как напряжены мышцы плеч. Видела боль, которую он так тщательно хоронил под слоями долга. И в этот миг что-то внутри нее, та самая кровь гор и воительниц, что пульсировала в ее жилах, потребовала действия. Не пассивного ожидания. Не тихого сожаления.
Она встала. Звук её движений заставил его ресницы дрогнуть, но глаза он не открыл. Медленно, не спуская с него взгляда, она сняла с себя одежды. Кожа покрылась мурашками от вечерней прохлады, но внутри разливался жар. Она подошла и опустилась на колени перед ним, между его телом и огнем, обнаженная, как клинок, вынутый из ножен.
Бахтияр открыл глаза. В них не было удивления. Был шок, глубина, в которую он мгновенно провалился. И вопрос.
Она подняла руку, коснулась кончиками пальцев его сжатого кулака, лежащего на колене.
— Я — Алья, — сказала она, и её голос, низкий и чистый, заполнил пещеру, вытеснив тишину. — Во мне течёт кровь этих гор и кровь моего клана. Мою прабабку, сестру по духу той самой Абии, спас твой прадед, Валид. Спас, когда она думала, что её жизнь закончилась в ущелье, подобном этому. Он пришёл за ней. Не как за добычей. Как за равной.
Она видела, как по его лицу пробежала тень — узнавание, понимание того, что она знает. Что она знала всё это время. И молчала.
— Я слышала песни, — продолжала она, перемещая ладонь с его кулака на твердый выступ колена, чувствуя под кожей напряжение каждой мышцы. — О том, что Валид и Абия провели свою первую ночь… здесь. В этой пещере. Под этой самой луной, что сейчас выглянет из-за туч.
Её взгляд упал на круглый проём входа, где между скал уже серела полоска ночного неба.
— Ты не говорил мне, что ты — их праправнук. И я не говорила, что знаю. Но теперь… сейчас… — Она наклонилась к нему ближе, и её дыхание смешалось с его. — Теперь нет прошлого. Нет легенд. Нет долга, который ждёт тебя через реку. Есть только эта ночь. Эти стены. И эта луна.