Она поднялась на локоть, чтобы видеть его лицо. Лунный свет выхватывал из темноты резкие скулы, тёмные брови, линию упрямого рта.
— А что ты хочешь, Бахтияр? — спросила она прямо, глядя ему в глаза. — Не твой род. Не твой долг. Ты. Чего хочешь ты?
Он встретил её взгляд. В его глазах, таких тёмных, что они сливались со зрачками, бушевала буря. Боль, ярость, тоска. И что-то ещё, тёплое и неугасимое, что он обращал только на неё.
— Я хочу, чтобы эта ночь не кончалась, — выдавил он хрипло. — Хочу, чтобы река обмелела, а горы раздвинулись. Хочу, чтобы долг мой лежал здесь, а не там. — Он оторвал взгляд от неё, снова уставившись в потолок, будко взывая к каменным божествам. — Но горы не сдвинутся. А долг… долг не спит.
Он повернул голову к ней, и в его взгляде была уже не буря, а тихая, окончательная решимость.
— Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы твои кони паслись на зелёных склонах. Чтобы ты смотрела на ту же луну и… помнила, что однажды под ней был и я. Не только Валид.
Алья чувствовала, как в горле встаёт комок. Она наклонилась и прижалась губами к его груди, к тому месту, где билось сердце, оставляя беззвучный поцелуй-клятву.
— Я буду помнить, — прошептала она прямо против его кожи. — Не легенду. Тебя. Воина, который подарил мне семь дней и одну ночь. Который выбрал их, когда мог не выбирать.
Снаружи, за краем пещеры, полоска неба на востоке стала чуть светлее, тронутая первым, ещё невидимым дыханием зари. Ночь, их ночь, отступала, унося с собой тепло и иллюзии.
Бахтияр глубоко вздохнул, и его объятие вокруг неё стало не цепким, а прощально-нежным.
— Скоро рассвет, — сказал он просто. И в этих словах был приговор, и благодарность, и начало их вечной разлуки.
Глава 11
Рассвет пришёл не светом, а звуком. Сначала тихим щебетом первых птиц в скалах, потом ледяным шелестом ветра, вползающего в пещеру и заставляющего угли в очаге вспыхнуть последним багровым вздохом. Он проникал под плащ, касался обнажённой кожи ледяными пальцами, безжалостно разделяя там, где ещё минуту назад царило единое тепло.
Бахтияр пошевелился первым. Его движение было не резким, а медленным, тяжёлым, как подъём из глубокой воды. Он не отпускал её сразу, лишь ослабил хватку, позволив реальности просочиться в промежуток между их телами. Алья притворилась спящей, прижавшись лицом к его плечу, вдыхая его запах — кожу, дым, травы и что-то неуловимо мужское, что теперь навсегда будет для неё запахом потери.
— Алья, — его голос был тихим, хриплым от ночи. Он прозвучал не как зов, а как констатация. Время вышло.
Она открыла глаза, но не подняла головы.
— Ещё немного, — прошептала она в его кожу, и это была мольба, которую она сама от себя не ожидала. У амазонок не просили. Они брали или отпускали. Но сейчас она была просто женщиной с разбитым сердцем.
Он не ответил. Вместо этого его рука коснулась её волос, грубо и нежно запустила пальцы в пряди, пригладила их. Жест, полный такой бездонной нежности, что у неё свело дыхание. Это было хуже, чем если бы он оттолкнул её. Это было прощание.
Он поднялся, и холод хлынул на его место. Алья сжалась в комок, не в силах смотреть, как он, молча, с каменным лицом, начинает собираться. Он надевал одежды, подпоясывался, проверял оружие — каждое движение было отточенным, автоматическим, будто он снова облачался в доспехи своего долга, смывая с себя последние следы ночи.
Она наблюдала за ним сквозь прищуренные ресницы, и каждая деталь врезалась в память: как тень от ремня ложится на его торс, как мышцы спины играют под кожей при движении, как он наклонился, чтобы погасить угли горстью земли — решительно, окончательно.
Только когда он был полностью готов, он повернулся к ней. В полумраке пещеры его лицо было маской. Но она видела. Видела глубокие тени под глазами, сжатую линию губ, напряжение в скулах. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни капли той мягкости, что была минуту назад. Была только сталь. И бездонная, невысказанная боль, которую эта сталь должна была сковать.
— Вставай, — сказал он. Голос был ровным, без колебаний. Приказ военачальника. — Перейдём реку до того, как солнце ослепит коней.
Алья подчинилась. Поднялась, ощущая на коже холод утра и тяжесть его взгляда. Она одевалась медленно, почти ритуально, чувствуя, как ткань скрывает следы его прикосновений, словно хоронит их. Она не смотрела на него. Не могла.
Когда они вышли из пещеры, мир встретил их ослепительной, жестокой красотой. Небо на востоке пылало алым и золотым, вершины гор купались в розовом свете, а внизу река бурлила серебряной пеной, сверкая, как рассыпанные клинки. Это был день для великих дел, для начала пути, а не для конца.