Они молча спустились к броду. Лошади, почуяв воду, беспокойно зафыркали. Бахтияр подвел её коня, взял его под уздцы, чтобы вести через стремительный поток. Его рука была твёрдой и уверенной.
— Стой, — сказала она тихо, уже на самом берегу, перед темной, пенящейся водой.
Он остановился, обернулся. И тут её сдержанность, её гордость, всё, чему её учили, — рухнуло. Слезы, которые она копила все семь дней и одну ночь, хлынули внезапно и беззвучно, горячими ручьями по щекам. Она не всхлипывала, не рыдала. Она просто стояла и смотрела на него, а из глаз её текло, смывая последние остатки силы.
— Я не хочу прощаться, — выдохнула она, и голос её сломался. — Не хочу, чтобы это было концом.
Лицо Бахтияра дрогнуло. Каменная маска дала трещину, и в ней на миг мелькнула такая же голая, нестерпимая агония. Он сделал шаг к ней, резко, почти порывисто. Его руки вцепились в её плечи, не для объятия, а чтобы удержать, чтобы не дать ей и самому себе рухнуть.
— Не смотри на меня так, — прохрипел он, и в его голосе впервые зазвучала мольба. — Не заставляй. Мне идти. Ты понимаешь? Мне ИДТИ.
— Я знаю, — прошептала она сквозь слезы, поднимая руки и хватая его за складки камзола у груди. — Проклятая доля твоя, я знаю! Но я… я…
Он не дал ей договорить. Он притянул её к себе и прижал губы к её влажным ресницам, к щекам, смачивая свои губы её слезами. Это был не поцелуй. Это было причастие. Это было «пью твою боль, потому что моя — слишком велика, чтобы вынести её одному».
— Живи, Алья, — шептал он, целуя её лоб, виски, слёзы. — Сильной. Гордой. Как подобает тебе. Пусть эта ночь будет твоей тайной силой, а не слабостью. Не слабостью…
Он оторвался от неё так же резко, как и притянул. Его лицо снова было непроницаемым, но по нему, по этим суровым, резким чертам, стекала одна-единственная, чужая слеза. Он повернул её к коню, почти силой помог влезть в седло.
— Иди, — сказал он хрипло, шлёпнув коня по крупу. — Не оглядывайся. Иди!
Конь рванулся в ледяную воду. Алья, цепляясь за гриву, обернулась. Она не могла не обернуться.
Он стоял на берегу, одинокая, тёмная фигура на фоне ослепительного рассвета. Стоял неподвижно, сжав кулаки, и смотрел ей вслед. Смотрел так, будто впитывал в себя её образ навсегда, чтобы хватило на всю оставшуюся, долгую и лишённую её жизнь.
Потом речная стена скрыла его из виду. Остались только шум воды, крик одинокой птицы высоко в небе и вкус слёз на её губах — её и его.
Она не оглядывалась больше. Она смотрела вперёд, на зелёные склоны, где паслись её кони и где её ждала жизнь без него. Но сердце её, разорванное на части, осталось там, на том берегу, с воином, который ушёл в долг, в тень, в легенду, унося с собой их семь дней и одну ночь под холодной, безучастной луной.
Глава 12
Путь вверх по знакомой тропе был мукой. Каждый камень, каждый поворот напоминал о бегстве, о погоне, о том яростном отчаянии, с которым она мчалась вниз, уводя украденных коней. Теперь она возвращалась одна, и кони шли за ней покорно, будто понимая, что их приключение закончилось. Или только начиналось.
Сторожевая вышла ей навстречу за милю до стойбища. Высокая, худая, с луком наперевес и каменным лицом. Узнав Алью, она не опустила оружие, лишь слегка прищурилась.
— Вернулась. Не вся, — бросила она, окидывая взглядом Алью и табун. В её тоне не было ни радости, ни осуждения. Констатация факта.
— Не вся, — отрезала Алья, не сбавляя шага, проходя мимо. Её собственный голос прозвучал чужим — сиплым и пустым, как высохшая горная речушка.
Стоянка встретила её тем же молчаливым, оценивающим вниманием. Женщины прекращали дела — чинить сбрую, молоть зерно, разговаривать — и смотрели. Их взгляды были как щупальцы: они ощупывали её с головы до ног, выискивая следы ранения, позора, перемены. Искали и не находили привычного. Алья шла сквозь этот молчаливый строй с прямой спиной, но внутри всё сжалось в ледяной, болезненный комок. Она была дома, но чувствовала себя чужой. На ней будто висела невидимая пелена той ночи, того берега, его последнего взгляда.
Старейшины ждали её у центрального костра. Седовласая Джамиля, чьё лицо было испещрено шрамами и морщинами, как карта былых сражений, и двое её советниц. Огонь трещал, отбрасывая на их неподвижные фигуры длинные, пляшущие тени.
— Коней вернула, — сказала Джамиля, не как вопрос. Её острый взгляд, похожий на взгляд старого орла, буравил Алью. — Урон?
— Никакого. Все целы и невредимы, — Алья остановилась на почтительном расстоянии, опустив голову в коротком, формальном поклоне.
— А воин? Тот, что преследовал?
Сердце Альи ужасно и гулко стукнуло о рёбра. Воин. Не «нахи», не «мужчина». Просто «воин». Как будто он уже стал безликой частью истории, а не живым человеком, чьё дыхание она чувствовала на своей коже несколько часов назад.
— Он… ушёл. Выполнять свой долг, — выдавила она.
— Долг, — протянула Джамиля, обменявшись быстрым взглядом с советницами. В воздухе повисло невысказанное знание. Они что-то поняли. Услышали что-то в её голосе, увидели в глазах. — Его долг — его народ. Наш долг — наши кони и наша свобода. Ты свою задачу выполнила. Иди. Отдохни.