Это было не прощение. Это было временное перемирие. Алья кивнула и пошла к своему шалашу, чувствуя, как взгляды провожают её в спину. Шёпот, который начался за её спиной, был густым, как смола.
Внутри было темно, пахло сухой травой и кожей. Она скинула с себя потрёпанную дорожную одежду, упала на постель из шкур и уткнулась лицом в прохладную мягкость. И только тут, в полной темноте и тишине, когда сдерживать больше было не нужно, её тело содрогнулось от первой сухой, беззвучной судороги. Слёз больше не было. Они остались там, на реке, на его щеках. Теперь была только пустота, огромная и чёрная, как ночное небо над ущельем. И физическая память — призрачное ощущение его рук на своей спине, его губ на веках.
Она не знала, сколько пролежала так. Время перестало иметь значение. Внезапно скрипнула дверь, и в шалаш, не спрашивая, вошла Джамиля. Она несла в руках две деревянные чашки и бурдюк. Молча села на корточки у ложа, налила что-то тёмное и терпко пахнущее в обе чашки, одну протянула Алье.
— Пей. Это не для веселья. Для твоего же блага.
Алья машинально приняла чашку, сделала глоток. Крепкий, горький напиток обжёг горло, разлился внутри тёплой волной.
— Ты что-нибудь ела? — спросила старейшина, не глядя на неё, уставившись в темноту угла.
— Нет.
— Глупо. Сила нужна телу. А душе… душе нужно время. И правда.
Алья сжала чашку в ладонях, чувствуя, как дрожь медленно отпускает её конечности.
— Какая правда?
— Правда о том, что с тобой случилось. Или о том, что ты позволила случиться, — Джамиля отпила из своей чашки. — Я видела таких, как ты. Возвращающихся с пустыми руками и полным сердцем. Это опасный груз, девочка. Он тянет на дно.
— Он… — начала Алья и замолчала, потому что слов не было. Как описать семь дней молчания, которое было громче крика? Как описать ночь в пещере, которая была целой жизнью? Как описать боль расставания, которая физически ломила кости?
— Он был… другим, — наконец выдохнула она.
— Нахи, — кивнула Джамиля. — Мы знаем. Курман, который вёз тебя, оставил знак на скале у развилки. Мы его прочли. Это предупреждение и… объяснение.
Алья подняла на неё глаза. Объяснение?
— Его кровь — не чужая нам, — продолжала старейшина, и её голос смягчился, стал похож на скрип старого дерева. — В наших песнях есть строки о горных волках, которые иногда уводят наших сестёр. Не силой. Такой силой, против которой нет щита. Песни эти поют тихо, у потухающего костра. Потому что такая история — это и слава, и горе. Ты прикоснулась к этой истории, Алья. И теперь она в тебе.
Старуха тяжело вздохнула.
— Завтра на совете будут говорить о твоём подвиге. И о твоём… отступлении от пути. Будут требовать объяснений. Будь готова. Но запомни, — она наклонилась вперед, и в её потухших глазах вспыхнул стальной огонёк, — что бы они ни говорили, твоя сила — в том, что ты вернулась. Вернулась живой и не сломленной. Остальное… остальное со временем станет либо шрамом, либо талисманом. Выбирай сама.
Она допила своё вино, поднялась с тихим стоном суставов.
— Ешь. Спи. Утром начнётся новая битва. И на этот раз враг будет в стенах родного стойбища.
Джамиля вышла, оставив Алью наедине с чашкой, темнотой и тяжёлым знанием. Битва. Да, это была именно битва. Но не за право вернуться — она его уже заслужила, приведя коней. Битва за право хранить в себе эту боль, эту память, эту незавершённую песню о семи днях и одной ночи, и не дать никому растоптать их в прах. Она сжала кулаки. На следующее утро ей предстояло снова стать амазонкой. Воительницей. Но внутри, в самой глубине, где теперь навсегда поселилась тёмная, тихая пустота, она знала — часть её навсегда осталась на том берегу реки, с воином, который смотрел на неё в последний раз, впитывая её образ, как приговорённый — последний луч солнца.