Глава 13
Алья осталась лежать, но сон не приходил. Он растворился где-то там, в густом тумане реки, вместе с его силуэтом. Вместо сна пришли воспоминания. Они не спрашивали разрешения, врывались обжигающими и яркими, как вспышки молнии в черноте ее шалаша.
Сначала запах. Не дым костра и не степная полынь, а дикий горный чабрец, смешанный с запахом мокрого камня и теплой мужской кожи. Запах его плаща, в который она заворачивалась той первой холодной ночью в пещере, когда молчание между ними было натянуто, как тетива.
Потом звук. Его голос. Негромкий, с легкой хрипотцой, который сначала был лишь инструментом для отрывистых команд или вопросов: «Есть хочешь?», «Коня напои». А потом… потом он начал рассказывать. О далеких синих озерах в высокогорье, куда даже орел не долетает. О том, как учился читать следы зверя не на земле, а на камнях. О глупом псе по кличке Арлан, который боялся собственной тени. Она слушала, притворяясь спящей, и чувствовала, как странное, щемящее тепло разливается у нее под ребрами. Это был голос врага. Но он не звучал враждебно. Он звучал… как дом, которого у нее никогда не было.
И прикосновения. Не те, что были в последнюю ночь — яростные, полные отчаяния и тоски. А те, что были до. Случайное касание пальцев, когда он передавал ей бурдюк с водой. Его рука, на миг легшая ей на плечо, чтобы удержать от неверного шага на осыпающемся склоне. Каждое такое мимолетное прикосновение оставляло на ее коже невидимую метку, которая теперь пылала в темноте.
Бахтияр.
Она не произносила его имя вслух даже в мыслях, боясь, что оно сожжет ее изнутри. Но оно жило в ней, тяжелым и сладким грузом. Его смех, тихий и нечаянный, когда его пес Арлан в молодости пытался поймать свою тень. Его руки — широкие, с рубцами и мозолями воина, но такие умелые и нежные, когда он перевязывал ей натертую веревками щиколотку. Его взгляд. Не орлиный и острый, как у Джамили, а глубокий, спокойный, как вода в горном озере. Взгляд, который видел в ней не добычу, не врага, не амазонку. А просто женщину. Алью.
Она ворочалась на шкурах, пытаясь отогнать образы. Но они цеплялись, как репейник. Вот он стоит у входа в пещеру на рассвете, силуэт на фоне розовеющего неба, неподвижный и могучий, как сама скала. Вот он учит ее своему слову — «рузкъ» — что значит не просто «путь», а «судьба, высеченная в камне». Вот его губы…
Алья сдавленно вскрикнула, закусив руку, чтобы заглушить звук. Боль была физической, острой, как удар ножом под дых. Тоска. Это и была та самая тоска, о которой тихо пели в песнях. Она не просто грустила. Она чувствовала, как часть ее самой, самая живая и теплая, была вырвана с корнем и осталась там, с ним. Осталась смотреть, как он стоит на том берегу, все уменьшаясь, пока не превратится в темную точку, а потом и вовсе в ничто.
«Ты прикоснулась к истории, Алья», — сказала Джамиля. Но старейшина ошиблась. История прикоснулась к ней. Прошла сквозь нее, как раскаленный клинок, оставив не шрам снаружи, а пустоту внутри. Пустоту, которая теперь наполнялась не слезами, а этим бесконечным, изматывающим потоком воспоминаний. Каждая улыбка, каждое молчаливое понимание, каждый вздох в темноте — все это превращалось в осколки, которые вонзались в нее при каждом биении сердца.
Она снова увидела его лицо в последний миг. Не суровое лицо воина-нахи, а лицо Бахтияра. Человека. С тенью той же боли в глазах, что сжигала теперь ее. С немым вопросом и таким же немым ответом.
Внезапно ярость, горячая и неоформленная, поднялась в ней. Не на него. На нелепость этого мира. На долг, на обычаи, на кровавую реку, что легла между их народами. На ту невидимую стену, что теперь разделяла их надежнее, чем любые горные хребты. Она хотела кричать. Кричать так, чтобы эхо разнеслось по всем ущельям и долетело до него. Чтобы он услышал.
Но вместо этого она лишь глубже уткнулась в шкуры, вдыхая знакомый запах дома, который больше не пах домом. И поняла самое страшное. Она тосковала не по нему-воину, не по приключению или запретной страсти. Она тосковала по нему — по его тишине, которая была полнее любых слов. По его присутствию, которое делало мир цельным. По тому, как в его взгляде она впервые перестала быть только «амазонкой», «похитительницей коней», «дочерью степи». Она просто была.
И эта простая «быль» оказалась самым дорогим и самым невозможным, что у нее когда-либо отнимали. Утром начнется битва. Но первое сражение она уже проиграла. Сама себе. И знала, что не оправится от этого поражения никогда.