В этот момент вмешалась Джамиля. Она не повысила голоса, но ее слово, как удар молота, разбило спор.
— Довольно! — она обвела всех тяжелым взглядом. — Мы слушаем отчет воительницы о выполнении задания, а не устраиваем допрос о ее чувствах. Она вернула табун. Она добыла разведданные. Она жива. По нашим законам — это успех.
— Но по нашим сердцам — это пятно! — не сдавалась противница.
Тишина стала гробовой. Все ждали, что скажет Алья. Она стояла, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри бушевала буря. Буря боли, ярости и той странной, новой силы, что давало ей имя Бахтияра. Она могла извиняться. Могла клясться. Могла молчать.
Но она выбрала иное.
Алья выпрямилась во весь рост, и в ее глазах, таких пустых еще мгновение назад, вспыхнул тот самый стальной огонек, который она видела у Джамили.
— Да, — сказала она громко и ясно, чтобы слышали все. — Я его поняла. И да, я знаю, что такое потеря. Может быть, именно поэтому я смогла вернуться не с пустыми руками, а с победой, которая нам нужна. А что принесла ваша ненависть, кроме новых могил на окраине стойбища?
Эти слова прозвучали как пощечина. Женщина, мать погибших, побледнела и отшатнулась, словно от удара. На мгновение воцарилась шоковая тишина. Затем поднялся гул — возмущенный, неодобрительный, но в нем уже слышались и ноты раздумья.
Джамиля смотрела на Алью. И в глубине ее старческих, испещренных шрамами глаз мелькнуло нечто, похожее на гордость и печаль одновременно.
— Совет услышал тебя, Алья, — произнесла она окончательно. — Ты выполнила долг. С честью. Отдыхай три дня. Потом получишь новое задание. Совет окончен.
Это была не победа. Это была ничья. Пиров в ее честь не будет. Но и изгнания, и позора — тоже.
Толпа стала расходиться, бросая на нее косые, сложные взгляды. Алья осталась стоять у костра, чувствуя, как дрожь отступает, сменяясь ледяной, безжалостной ясностью. Она выстояла. Первый раунд битвы был отбит.
Она повернулась, чтобы уйти, и ее взгляд упал на дальний край стойбища, на горный хребет, синеющий на горизонте. Там, за десятками верст, у быстрой реки, стоял он. И, казалось, сквозь расстояние и время, она снова ощутила его взгляд. Тяжелый. Пронзительный. Полный той же немой тоски.
Я выстояла, Бахтияр, — подумала она, обращаясь к ветру, дувшему с гор. Я сделала это, сохранив и тебя в себе. Как талисман. Как шрам. Как часть моего нового «рузкъа».
И впервые с момента возвращения в ее душе, рядом с черной пустотой, зародилось что-то острое и твердое. Не надежда — на встречу надеяться было безумием. А решимость. Решимость жить с этой болью. И сделать ее своей силой. Ведь теперь ее путь, ее судьба, была высечена на камне не только традициями предков, но и памятью о семи днях тишины и одном взгляде на прощание.
Глава 15
Бахтияр
Ветер в горах всегда был другим. Не таким, как в степях. Он не пел протяжную песню в ковыле, а ревел в ущельях, свистел меж скал, как заточённый дух. Бахтияр сидел на выступе над быстрой речкой — той самой, где они расстались — и слушал этот вой. Он слышал в нём отзвук её шагов, лёгких и быстрых, словно она всё ещё бежала впереди, уводя его в погоню, которая изменила всё.
В руках он сжимал гладкий камень, подобранный у входа в ту пещеру. Он был тёплым от ладони и казался единственно реальной вещью в этом мире. Остальное — миссия, долг, холодный расчёт — расплывалось, как туман, когда на него накатывала волна памяти.
Запах. Дикая степная полынь, смешанная с потом и пылью дороги. Запах её кожи, когда он нес её, повредившую ногу, в пещеру. Он пытался быть грубым, деловитым. Но этот запах врезался в память глубже, чем дым костра.
Звук. Её молчание. Оно было не пустым, а напряжённым, звучным, как натянутая тетива. А потом — её голос. Неожиданно низкий, хрипловатый от усталости, когда на седьмой день она спросила: «А своего пса, Арлана, ты так и не перестал бояться тени?» Он тогда обернулся, и сердце его странно и глухо ёкнуло, будто сорвалось с уступа.
Прикосновения. Не те, что были в последнюю ночь — те, что сжигали разум и стирали границы между врагами. А те, что были до. Как она, стиснув зубы, сама поправляла повязку на его раненой руке, когда он делал вид, что не замечает. Как их плечи случайно соприкасались у узкого прохода в скалах. Каждое такое мгновенное касание оставляло на его душе невидимый шрам, который теперь ныл глухой, постоянной болью.
Алья.
Её имя он произносил только в мыслях, и каждый раз оно обжигало, как глоток крепкого айрака. Оно было для него не именем, а состоянием. Состоянием тишины посреди бури. Состоянием целостности, которого он не знал никогда — ни в юрте своего отца-вождя, ни на тропах войны, ни в сложных играх сестры Абии, которая правила их кланом из тени. С Альей он был просто Бахтияр. Человек. А не орудие, не разменная монета, не «сын такого-то». Она видела в нём не это. Она видела его. И в её взгляде он впервые почувствовал, что может быть кем-то другим. Кем-то большим. Или кем-то меньшим, но — настоящим.