Глухой рёв ветра оборвался, сменившись шепотом дождя, начинавшего струиться по скалам. Пора было двигаться. Его путь лежал не домой, в горные аулы нахи. Его путь, его проклятый уяз, вёл его вниз, в богатый торговый город у подножия хребта.
«Он должен быть не просто воином, он должен быть пауком, — говорила Абия, её тонкие пальцы раскладывая перед ним на столе карту влияния. — Ты войдёшь не силой, а слабостью. Желанной слабостью. Дочь купца Юсуфа, Гюльназ. Она читает стихи и тоскует по «дикому горному цветку». Стань для неё этим цветком. Пусть она сама захочет увести тебя в свою золочёную клетку. Через неё мы получим доступ к караванным путям, которые он контролирует. Без этого наш клан задохнётся».
Он спорил. Говорил, что есть другие пути. Честные. Пути силы. Но Абия лишь холодно посмотрела на него: «Честные пути уже испробованы. И на них полегли наши братья. Ты хочешь их смерти быть напрасной? Или ты хочешь, чтобы за твоей спиной шептались, что сын вождя думает не головой, а… чем-то другим?»
Он понял намёк. Его длительное отсутствие, его возвращение без коней и без победы уже вызывали вопросы. Абия прикрыла его, но цена была этой миссией. Ценой была его душа.
Бахтияр встал, отряхнувшись от капель. Камень с памятью о пещере он спрятал за пазухой, ближе к сердцу. Он спустился к коню, могучей гнедой лошади, которую ему выделила сестра для этого «сватания». Конь фыркнул, почуяв настроение хозяина.
Дорога в город заняла два дня. С каждым шагом вниз, в душную, пряную атмосферу равнин, Алья отдалялась. Не в пространстве — в возможности. Она превращалась в сон. В мираж, созданный ветром и болью. А впереди была реальность: высокие белые стены, шум базара, и дом купца Юсуфа, больше похожий на дворец.
Бахтияр представил себе Гюльназ. Он видел её однажды, на большом торгу: хрупкую, в шелках, с умными, но пустыми глазами, смотрящими поверх голов толпы куда-то в даль, где ей мерещились приключения. Она хотела «дикого цветка». Она хотела романтики гор. Она не знала, что настоящая гора — это не романтика, а голый камень, леденящий ветер и кровь, пролитая за клочок выжженной земли. Она хотела игрушку.
А он должен был стать этой игрушкой.
Вечером он уже стоял во внутреннем дворике дома Юсуфа, под пристальными взглядами слуг и телохранителей. Его представили как «Бахтияра из горного клана Туманных Вершин, гостя и торговца редкими мехами». Он был одет не как воин, а в хорошую, но простую дорожную одежду, подчёркивавшую ширину плеч и лёгкость движений. Он говорил мало, смотрел прямо, и в его манерах была та самая «дикая» сдержанность, которая так манила пресыщенных горожан.
Гюльназ вышла к ужину под руку с отцом. Её взгляд скользнул по Бахтияру — и задержался. В её глазах вспыхнул тот самый интерес, который и требовался. Любопытство, смешанное с восторгом перед «дикарем».
За ужином купец расспрашивал о товаре, о дорогах. Бахтияр отвечал коротко, метко, в его словах сквозило знание мест, о которых Юсуф только слышал. Он ловил на себе взгляд Гюльназ. Он видел, как она ловит каждое его слово, как её щёки слегка розовеют. Это была игра. И он, закоренелый воин, чувствовал себя грязным актёром на пошлой сцене.
Он вспомнил, как смотрела Алья. Её взгляд ничего не требовал, не идеализировал. Он видел. Видел усталость, боль, ярость, решимость. И принимал. Её молчание было честнее всех сладких речей, которые он сейчас должен был готовить для Гюльназ.
После ужина, под предлогом прогулки по саду, Гюльназ сама подошла к нему. Звезды над городом были тусклыми, задымлёнными, не такими яростно-яркими, как в горах.
— Говорят, у вас в горах орлы ночуют в облаках, — сказала она, наигранно-мечтательно.
— Орлы ночуют на скалах, — поправил он грубовато, как и задумывал. — Облака — это туман. В нём мокнешь и продрогнешь до костей.
— О! — она приложила руку к груди, будто это было дико романтично. — Вы, наверное, много опасностей повидали?
Он смотрел на её оживлённое лицо и видел перед собой не её, а другое. Измождённое, с тёмными кругами под глазами, но с таким огнём внутри, что от него согревалось даже в пещере.