— Опасности — они разные бывают, — сказал он глухо, глядя куда-то поверх её головы, в тёмную бездну неба. — Иногда самая большая опасность — это тишина. Которая говорит громче крика.
Гюльназ смутилась, не поняв. Для неё это была просто красивая, дикая фраза. Для него — отголосок той тишины, что была между ними. Семидневной, всеобъемлющей, полной невысказанного.
— Вы… вы очень странный, — прошептала она, и в её голосе послышалась та самая, желанная для Абии, увлечённость.
«Странный, — подумал Бахтияр с горькой усмешкой про себя. — Потому что настоящая часть меня осталась там, на реке, с женщиной, которая украла моих коней и навсегда захватила моё сердце. А здесь только тень. Пустая оболочка для вашей игры».
Но вслух он сказал:
— Горы меняют человека.
Он поклонился, откланялся под благосклонным кивком отца и обещанием Гюльназ «показать ему библиотеку завтра». Возвращаясь в отведённую ему богатую, но душную комнату, он чувствовал, как камень у его груди будто наливается свинцовой тяжестью.
Он подошёл к окну, глядя на тёмный контур гор на горизонте. Где-то там была она. Сражалась со своими демонами, со своим советом. Была сильной. Честной.
А он здесь. Обманывал наивную девушку, продавал свою честь ради долга перед кланом. Сестра Абия была права — это был путь. Самый эффективный. Но он вел через болото, в котором он мог навсегда утопить того самого Бахтияра, которого увидела и полюбила Алья.
Он сжал кулаки. Боль от тоски по ней смешалась с острой, гнетущей горечью от собственного предательства самого себя.
«Прости, — мысленно прошептал он в сторону гор, туда, где, как он верил, дул ветер с её степи. — Я должен закончить этот путь. Но клянусь тебе и себе… это последняя ложь. После этого, что бы ни было, я буду жить по-настоящему. Даже если по-настоящему — это просто помнить тебя».
Ветер с гор не долетал сюда. В ответ была лишь тишина богатого, спящего города. Тишина, в которой не было её дыхания.
Глава 16
Бахтияр: Паутина из шелка и лжи
Дни в доме Юсуфа текли, словно густой, приторный сироп. Бахтияр играл свою роль с отточенной, почти инстинктивной точностью. Он был темным, загадочным героем из горных саг, который явился в ее слишком упорядоченный мир.
Он не ухаживал. Он допускал близость. Он говорил с Гюльназ о горах, но не о их красоте, а о их сути — безжалостной, честной, требующей всего и прощающей слабость только один раз: перед смертью. Он рассказывал о ветре, вытачивающем камень, о следах зверя на рассветной росе, о молчании, которое наступает после метели и громче любого крика. Он говорил коротко, отрывисто, будто делясь не романтическими тайнами, а суровой правдой, которая могла быть ей опасна.
И это сводило Гюльназ с ума. Она, выросшая на сладких поэмах и предсказуемом комфорте, жаждала именно этой «опасной правды». Она видела в его сдержанности — глубину, в его грубости — искренность, в его отстраненном взгляде, часто устремленном куда-то за стены сада, — мечтательность о далеких вершинах.
Он принимал ее «случайные» встречи в библиотеке, где воздух пах старой бумагой и пылью. Однажды она протянула ему тонкий сборник стихов. «Здесь есть строки о ваших горах», — сказала она, и ее пальцы слегка дрожали.
Он взял книгу, но не раскрыл. Его грубые, покрытые шрамами пальцы нежно лежали на изящном переплете.
— Стихи — это эхо, — сказал он тихо. — Они как отражение луны в горном озере. Красиво. Но чтобы понять озеро, нужно почувствовать его воду. Холодную. Такую холодную, что сердце замирает.
Он посмотел на нее, и в его глазах, обычно скрытых под тяжестью мысли, мелькнула искренняя, неигровая печаль. Печаль человека, который знает вкус той ледяной воды и тоскует по нему, даже когда стоит в тепле.
— Вы… вы выглядите так, будто потеряли что-то там, в своих горах, — рискнула она, завороженная этим проблеском.
Он резко отвел взгляд, и маска «дикого цветка» на мгновение дала трещину.
— Некоторые вещи нельзя потерять, потому что они никогда не были твоими, — пробормотал он так тихо, что она еле расслышала. — Их можно только… помнить.
Этот момент стал поворотным. Гюльназ влюбилась. Не в того романтизированного героя, которого она себе выдумала, а в эту рану, эту тоску, эту неподдельную тяжесть, которую она ощутила в нем. Она захотела стать той, кто излечит эту рану, согреет эту тоску. Она видела в этом великую, благородную миссию.
И Бахтияру было невыносимо жаль ее. Каждое ее восторженное слово, каждый полный обожания взгляд ложились на его совесть новым грузом. Она была не врагом. Она была наивной, избалованной, но искренней в своих чувствах девушкой. Она верила в ту сказку, которую он ей невольно продавал. А он знал, что конец этой сказки — предательство. Использование ее чувств, чтобы через нее добраться до кошелька и влияния ее отца.