По ночам, в своей комнате, он брал в руки камень с реки и сжимал его до боли. Он думал об Алье. О ее прямой, как клинок, честности. Она сражалась открыто. Она никого не обманывала, даже саму себя. А он здесь, в шелковых тенетах, ткет паутину обмана вокруг сердца, которое доверилось ему.
Однажды вечером к нему тайно явился гонец от Абии. Молодой пастух передал крошечный, туго свернутый кожаный свиток. Сообщение было коротким и безжалостным: «Назар ускорил сделку с земельными спекулянтами. Через месяц наши люди могут лишиться зимних пастбищ. У тебя есть две недели. Гюльназ должна быть так влюблена, чтобы пойти против воли отца, если понадобится. Помни, за что сражаешься. За каждую хижину в ауле. За каждого ребенка. Я делаю свое дело здесь».
Бахтияр сжег свиток в пламени свечи. Пепел был горьким на вкус, как пепел от его собственной чести. Абия «делала свое дело». Она была в доме самого Назара, влиятельного и жадного старейшины, который решил продать родовые земли. Абия пошла туда под видом служанки-повитухи, чтобы изнутри саботировать сделку, подкупая мелких чиновников и седя сомнения среди его домашних. И не вольно стала невестой сына Назара, Таира. Который тоже был против решнние отца, но не мог в одиночку справиться сними. Абии рисковала не просто свободой — ее могли убить, если раскроют. Она жертвовала собой ради клана. И напоминала ему, что у него нет права на слабость.
На следующий день в саду Гюльназ нашла его мрачнее обычного. Он сидел у фонтана, но не смотрел на струи воды.
— Что случилось? — спросила она, смело садясь рядом. Ее уже не смущала его тишина.
— На родине… возникают трудности, — сказал он, выбирая слова. Это была не ложь, а полуправда, от которой еще горше. — Люди, которые мне дороги, могут лишиться крова. Земли.
— Но ваш отец, ваш клан… разве они не могут защитить свое?
— Иногда враг приходит не с мечом, а с кошельком и пергаментом, — он повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту самую яростную, дикую боль, которая так манила ее. Боль не романтическую, а настоящую, отчаянную. — Иногда честного боя не предлагают. Предлагают только грязь и подлость. И чтобы защитить своих… иногда приходится запачкать руки.
Он сказал это, глядя прямо на нее. И в этот момент он почти ненавидел себя. Потому что эти слова были и исповедью, и манипуляцией. Он давал ей ключ. Шанс стать его спасительницей не только в личном, но и в «героическом» смысле.
Гюльназ замерла. В ее глазах боролись страх, смятение и вспыхнувшее с новой силой чувство.
— Что… что можно сделать? — прошептала она.
— Иногда достаточно одного слова в нужном ухе. Одного доступа к нужной бумаге. Иногда… союз с влиятельной семьей может стать щитом, — он произнес это на грани, почти переступая черту. Но время поджимало.
Он видел, как она поняла. Не сразу, не до конца, но поняла. Он не просто горный цветок. Он воин, зажатый в угол, ищущий любую лазейку, чтобы защитить своих. И она могла быть этой лазейкой.
В ее лице не было осуждения. Было потрясение, волнение и решимость. Решимость быть частью его опасного, настоящего мира.
— Мой отец… у него есть связи с земельной палатой. Он обедает с начальником канцелярии Бекханом, — сказала она быстро, тайно. — Я… я могу что-нибудь узнать. Увидеть какие-то бумаги.
Бахтияр почувствовал, как камень в его груди разрывает его пополам. Триумф миссии смешался с отвращением к себе. Он достиг цели. Она не просто влюбилась. Она готова была действовать, рисковать ради него. Ради лжи.
— Гюльназ, — произнес он ее имя впервые с такой мягкостью, что у нее перехватило дыхание. — То, о чем я прошу… это не игра. Это может быть опасно. Для тебя.
— Я знаю, — ответила она, и ее голос окреп. — Но я не хочу быть просто украшением. Я хочу быть… нужной. Тебе.
Он взял ее руку — маленькую, ухоженную, такую беззащитную — и на миг прижал к своим губам. Не в порыве страсти, а с невыразимой, гнетущей благодарностью и виной.
— Спасибо, — прошептал он, и это было самое честное слово, сказанное им ей за все время.
Когда она ушла, окрыленная и полная решимости, Бахтияр остался один. Он снова сжал камень в кармане, мысленно взывая к той, что осталась за горами.
«Прости меня, Алья. Я опустился так низко, как только мог. Я использую сердце ребенка как оружие. Но я вижу лица наших стариков и детей. Я слышу, как Абии рискует жизнью в логове шакала. Мой долг — здесь. Мой позор — тоже здесь. И когда эта грязь закончится… если я выживу… я отмою его. Или умру, пытаясь. Но я не позволю им отнять у моего народа землю. Даже ценой своей души».