На следующее утро Гюльназ, с сияющими и одновременно испуганными глазами, передала ему первую ниточку: имя чиновника, который вел дела Бекхана и Назара, и день, когда ее отец приглашал его на обед. Паутина затягивалась. И Бахтияр, с камнем тоски у сердца и железной волей в душе, шаг за шагом продвигался по своему грязному, но единственно возможному рузкъу.
Глава 17
На следующий день в доме купца Юсуфа царило оживление. Бекхан, начальник канцелярии, был важным, хотя и не самым желанным гостем: его расположение стоило денег, а его характер оставлял желать лучшего. Юсуф принимал его с показной почтительностью, за которой скрывалось глубокое презрение к чиновничьему вымогательству.
Бахтияр наблюдал со стороны, притворяясь занятым осмотром коллекции старинного оружия в кабинете хозяина. Его взгляд, однако, постоянно скользил к Гюльназ. Она была бледна, но держалась с удивительным самообладанием. Подавая сладости, она уловила момент, когда Бекхан, разгорячённый разговором и вином, отложил свой кожаный портфель с документами чуть в сторону, под стол.
Сердце Бахтияра колотилось с немой силой. Он видел, как пальцы девушки дрожали, когда она «случайно» опрокинула графин с розовой водой. Лёгкая паника, извинения, суета слуг с тряпками — идеальная суматоха. В этот миг, прикрытая спинами служанок, Гюльназ скользнула рукой под стол. Через мгновение она уже помогала вытирать лужу, а под складками её широкого рукава лежал свёрнутый в трубку лист плотной бумаги.
Взгляд, который она бросила Бахтияру, длился меньше секунды. В нём был страх, торжество и что-то, от чего у него сжалось горло — полное, слепое доверие. Она рисковала репутацией, благополучием, всем, что у неё было. Ради него.
Обед, наконец, закончился. Гость, довольный и ничего не подозревающий, удалился. Как только коридоры опустели, Гюльназ, не говоря ни слова, сунула ему в руку холодный, слегка влажный от её пота свиток. Их пальцы встретились на мгновение.
«Кабинет отца. Через час он уезжает на склад. У тебя будет время», — прошептала она и растворилась, как тень.
Бахтияр вернулся в свою комнату, запер дверь и с дрожью в руках развернул бумагу. Это был черновик договора о продаже. Неполный, с пометками, но на нём стояли подписи Назара и представителя земельной компании, а также печать. И самое главное — в углу мелким почерком была приписана сумма отката для Бекхана и имена двух мелких чиновников, которых нужно было «уговорить». И одно из этих имён было тем самым пастухом-гонцом, что приходил к Бахтияру. Предатель в их же рядах.
Информация была бесценна. С этим документом можно было сорвать сделку, публично опозорить Назара и Бекхана, возможно, даже обратиться к вышестоящему начальству. Но для этого нужны были копии, свидетельства, грамотно составленные доносы. Нужно было время и доступ к перу, чернилам и печати купца Юсуфа.
Час спустя, когда карета хозяина отъехала от ворот, Бахтияр, движимый холодной решимостью, скользнул в его кабинет. Он действовал быстро и тихо, как на вражеской территории: снял оттиски печатей мягким воском из подсвечника, аккуратно переписал ключевые фрагменты договора на чистый лист. Работал его ум воина-разведчика, но сердце обливалось кровью. Каждый завиток буквы, каждый оттиск печати приближал его к цели и одновременно вгонял глубже в трясину предательства. Он обкрадывал человека, который принял его под свой кров. Использовал доверие его дочери.
Вернувшись к себе, он подготовил два послания. Первое — Абие, с копией документа и именами предателей. Второе — отчаянное и краткое — своему отцу, вождю клана, с объяснением ситуации и просьбой о поддержке. Он отдал их с верным слугой, подкупленным за последние золотые из его походной сумки. Теперь оставалось ждать и продолжать играть свою роль.
Вечером Гюльназ пришла к нему в сад. Лунный свет серебрил её бледное лицо.
— Получилось? — спросила она, и её голос был хриплым от напряжения.
— Да, — ответил он коротко. — Ты была храброй. Слишком храброй.
— А теперь что? Теперь ты спасёшь свой народ? — в её глазах горел огонёк, смесь страха и восторга от причастности к великому делу.
Бахтияр посмотрел на неё, и его душа стонала. Он видел перед собой не орудие, не «лазейку». Он видел живого человека, который отдал ему частицу себя.
— Теперь, — сказал он тяжело, — мне придётся просить у тебя последней и самой большой жертвы. Когда начнётся скандал, твой отец будет в ярости. Он узнает, что бумаги пропали. Он может догадаться. Ты должна будешь… ты должна будешь сказать, что взяла их сама, по своей воле. Что поддалась романтическим мечтам и хотела помочь. Что я… что я ничего не знал.