— Я, Таир, сын Назара, — шагнул вперед Таир. — А это Абии, дочь вождя горных кланов, и Бахтияр, её брат.
Ледяные глаза скользнули по Абии, задержались на её лице, на одежде горянки, и в них, казалось, мелькнуло что-то вроде признания.
— Я — Зухра, дочь Зарины, предводительница сестёр с Плато Ястреба, — отозвалась всадница. — Мы не воюем за мужчин и их распри. Но твой враг, человек по имени Кара-бек, послал своих людей в наши леса. Они убили трёх наших сестёр-дозорных. Они осквернили священную рощу. Мы идём за их головами.
Она говорила просто, как о деле хозяйственном. От её слов веяло древней, беспощадной правдой.
— Его армия там, — Таир кивнул в сторону равнины. — Она больше, чем все мы, вместе взятые. Мы сдерживаем её здесь, в ущелье. Но наши силы на исходе.
Зухра окинула взглядом позиции внизу, потом снова посмотрела на Таира.
— Ты держишь их в узком месте. Это умно. Но ты заперся сам. Мы предлагаем перемирие. Не союз. Перемирие. Мы ударим по их лагерю с севера, с той стороны, откуда они не ждут нападения. Мы выжжем их припасы, перебьём коней, посеем панику. Когда в их стане вспыхнет огонь и хаос, ты ударишь из ущелья всеми оставшимися силами. Мы сомнём их между молотом и наковальней.
План был дерзок, безумен и гениален. Он полагался на скорость, ярость и эффект неожиданности.
— Почему вы не атакуете сами? — спросил Бахтияр, не в силах сдержать подозрение.
Ледяные глаза Зухры остановились на нём. В них не было ни гнева, ни обиды. Лишь холодная оценка.
— Потому что их много. А нас — сто. Мы можем нанести удар, посеять хаос, но не разгромить. Нам нужен второй кулак. Вы. А вам нужен шанс вырваться и победить. Это не помощь. Это сделка. Мы мстим за наших сестёр. Вы спасаете свои шкуры и свою землю. Наши цели на этот миг совпали.
В её словах не было ни капли лжи или пафоса. Только железная логика войны.
Таир обменялся взглядами с Абии и Бахтияром. В глазах сестры он увидел надежду. В глазах Бахтияра — всё ещё осторожность, но и тлеющую искру согласия.
— Когда? — коротко спросил Таир.
— Следующей ночью, — ответила Зухра. — На вторую стражу, когда сон самый крепкий. Мы ударим с севера. Увидев огни в лагере, вы начинаете атаку. Больше никаких сигналов. Никаких переговоров. Либо вы ударите, либо нет. Наш долг мы выполним в любом случае.
Она развернула коня. Её сестры, как одно целое, последовали за ней, бесшумно растворившись среди скал, словно их и не было.
Возвращаясь в лагерь, они молчали. Воздух был наполнен новым ощущением — хрупкой, невероятной надеждой.
— Легенды ожили, — наконец прошептала Абии.
— Или смерть пришла за нами в другом обличье, — добавил Бахтияр. Но даже в его голосе слышалось не столько сомнение, сколько готовность ухватиться за этот призрачный шанс.
Таир остановился и посмотрел на своих измождённых, но не сломленных воинов.
— Готовьтесь, — сказал он громко, и его голос впервые за день звучал не как приговор, а как приказ к победе. — Завтра ночью мы вырвемся из этой каменной пасти. Или умрём, пытаясь. Но умрём, нанося удар, а не ожидая конца.
Внизу, в ущелье, люди услышали эту ноту в его голосе. И потухшие глаза снова загорелись. Появился шанс. Пусть тонкий, как лезвие бритвы, но шанс. И за него можно было сражаться до последнего вздоха.
Перед боем, в узкой расщелине, служившей последним укрытием, сидели Бахтияр и его верный оруженосец Курман. Внизу, в ущелье, воины последний раз точили клинки, и тишина была густой, тяжёлой, словно перед грозой.
Бахтияр тихо сказал:
— Если завтра я паду... найди Гюльназ. Дочь купца Юсуфа. Скажи ей... что я не хотел играть с её душой. Всё было вынужденной мерой. Ради отца, ради кланов.
Он замолчал, сжимая в кулаке тонкую ткань, будто пытаясь впитать её давно улетучившийся запах. В памяти встало её лицо — открытое, доверчивое, сиявшее наивной радостью от его внимания. А он, холодный расчётливый мерзавец, использовал эту любовь, чтобы выманить у её отца бумаги, решившие исход одной старой распри.
— Скажи ей, чтобы жила, — голос Бахтияра стал твёрже, но в нём зазвучала непривычная хрипотца. — Жила и стала сильной. Чтобы такие, как я, больше никогда не смели даже близко подойти, чтобы ранить её. Чтобы смотрела на мир не сердцем глупой девочки, а глазами воина. Это... всё, что я могу ей дать теперь.
Курман молча кивнул, не задавая лишних вопросов. В эту ночь у каждого были свои призраки и свои долги, которые нужно было успеть оплатить перед рассветом.