— Нет! – её крик был полон такой неистовой боли, что содрогнулись даже привыкшие ко всему воины вокруг. – Я не оставлю тебя! Никогда!
Она прижала его голову к своей груди, и её слёзы капали ему на лицо. Бахтияр сделал последнее усилие. Его рука, слабая и липкая от крови, нащупала руку Таира и сжала её с неожиданной силой отчаяния.
— Таир… береги её. И… Гюльназ… скажи… что мне жаль…
Он задыхался. Темнота сгущалась по краям зрения, затягивая его, как тёплый, чёрный туман. Он знал, что должен сказать последнее. Самое важное. Для плана. Для того, чтобы эта смерть не была напрасной.
— Моя рана… серьёзная… – он выдохнул, глотая воздух. – Пусть твой кинжал… закроет мои глаза… И Назару… будет что сказать. И Абии… скажи сам… сразу… не утаи…
Таир содрогнулся, отшатнулся. Его лицо побелело. Он понял. Понял весь чудовищный смысл этой просьбы. Быстрая, милосердная смерть от руки союзника, чтобы не дать врагу насладиться мучениями пленного, чтобы сохранить достоинство – это был древний, суровый кодекс гор. Но Бахтияр просил о большем. Он просил сделать это оружием Таира, чтобы Назар поверил, что сын избавился от неудобного свидетеля, исполнив волю отца. Это была последняя ложь. Последняя жертва. Жест отчаяния и безграничного доверия.
— Бах… я… я не могу, – голос Таира сломался.
— Алья… уйдёт… – Бахтияр выдохнул, и его взгляд уже почти ничего не видел. – И сделай. Ты… обязан. Ты… должен.
Его пальцы впились в черкеску Таира, притягивая его ближе, вкладывая в этот последний жест всю свою волю. Потом рука ослабла и упала.
Алья закричала. Тихим, раздирающим душу криком, полным такого отчаяния, что у всех, кто его слышал, сжалось сердце. Она трясла его, целовала в холоднеющие губы, молила открыть глаза.
Таир сидел на корточках, окаменев. Он смотрел то на бледное, умиротворённое лицо Бахтияра, то на рыдающую Алью, то на кинжал у своего пояса. Долг воина, долг союзника, просьба умирающего друга и холодный расчёт политика – всё сплелось в тугой, невыносимый узел.
Он медленно, будто против собственной воли, вынул кинжал. Лезвие блеснуло в свете догорающих пожаров.
— Прости, брат, – прошептал он, и его голос прозвучал чужим.
Он сделал то, о чём его просили. Быстро. Точно. Милосердно. Чтобы глаза Бахтияра больше не видели этой жестокой игры, в которую они все оказались втянуты.
Алья замерла. Её рыдания оборвались. Она смотрела на Таира широкими, невидящими глазами, полными такого немого ужаса и обвинения, что ему захотелось отступить. Потом она медленно склонилась над телом Бахтияра, закрыла его веки своими пальцами и прижалась щекой к его уже холодеющему лбу.
Таир встал. Его собственная душа будто умерла в этот миг. Он повернулся и пошёл через поле, усеянное телами, к дымам победы, которая внезапно обернулась самым страшным поражением. Теперь ему предстояло выполнить вторую часть страшного завещания Бахтияра – сказать правду Абии. И начать новую, ещё более опасную игру с отцом, имея на руках эту последнюю, окровавленную карту. А позади, на пепелище, оставалась женщина, чьё сердце только что разбили навсегда, и тело человека, который заплатил за всё сполна.
Глава 23
Глава: Вечный дозор
Тишина, пришедшая после крика, была тяжелее любого грома. Она окутала их — живую и мёртвого — плотным, звенящим саваном. Аля перестала плакать. Слёзы высохли, будто выжженные внутренним огнём, который теперь пожирал её изнутри. Она смотрела на лицо Бахтияра. Оно стало спокойным, почти безмятежным, все морщины напряжения, все следы боли и вины — разгладились. Он будто уснул, а не ушёл.
Её пальцы, окровавленные и нежные, провели по его щеке, смахнули прядь волос со лба. Она вспомнила всё. Первую встречу на охоте, когда он, чужой горский гонец, заблудился в их землях, а она взяла его в плен с презрением, а отпустила с недоумением в сердце. Тихые разговоры у костра, когда он рассказывал о своей сестре, о долге, о горах, которые видел иначе, чем она. Их первый поцелуй — неистовый и неловкий, укравленный у суровой реальности под свист метели. Его обещание вернуться. И её тщетное ожидание.
Она пришла сюда, в эту бойню, с ненавистью в сердце — к чужакам, к войне, к миру, отнявшему у неё его. А нашла его — живым, сражающимся, своим. На несколько драгоценных, окровавленных минут. Чтобы снова потерять. Навсегда.
Её взгляд скользнул с его лица на рукоять кинжала, торчавшую из-за пояса Таира. Того самого кинжала, что оборвал агонию. Им двигала рука союзника, но воля… воля была Бахтияра. Его последний приказ. Его последняя жертва, в которую он втянул и её, и Таира, и всех, кто остался.