Она не угрожала открыто, но угроза витала в сыром воздухе пещеры. Знать тайну амазонок и не быть одним из них — смертный приговор. Или… или быть исключением.
Бахтияр закрыл глаза, хотя в темноте это не имело значения. Перед его внутренним взором встал не образ его сестры Абии, которую учил он. Всплыло другое лицо, стертое временем, но не забытое — лицо из семейных преданий. Прабабка Абия. Не его сестра, а та самая, давняя. Женщина с лицом, изрезанным шрамами и морщинами, но с осанкой молодой беркутихи, и с двумя белыми, как первый снег, косами, опускавшимися до колен. О ней в семье говорили шепотом. Говорили, что пришла она из глухого леса с сыном, с пустым взглядом и мечом в руках, и вышла замуж за деда его деда только после того, как спасла весь аул от набега викингов в одиночку. А потом научила своих дочерей, а те — своих. И так по цепочке, из поколения в поколение, в их род вплелась эта странная, дикая, боевая нить. Иногда называли это «кровью амазонок». Но теперь, услышав это слово из уст настоящей воительницы, все встало на свои места.
Его прабабка Абия с белыми косами не просто «пришла из леса». Она ушла оттуда. И принесла с собой их знания, их стиль, их ярость. И его собственная кровь, горячая и беспокойная, была тому доказательством.
Он не сказал ей этого. Не сейчас. Эта тайна была тяжелее и опаснее любой другой. Признаться — значит поставить под удар не только себя, но и память прабабки, и безопасность всех своих родных, живущих теперь среди людей. Амазонки могли счесть это осквернением их законов, а обычные люди — проклятием.
— Я знаю, потому что одна из вас когда-то… доверилась, — осторожно сказал он, выбирая слова. — Не мне. Давно. И научила кое-чему ребенка, который ничего не понимал. Ребенка, который дал клятву молчания. — Он сделал паузу, чувствуя, как напряглась Алья в темноте. — Я не нарушу эту клятву. Не спрашивай имен. Знай только, что я не враг.
Он позволил новому предположению повиснуть в воздухе. Если амазонки скрывались и их нашли — значит, нашелся предатель или невероятно удачливый охотник.
— Ты сказал, что я как твоя сестра передвигаюсь, — вдруг тихо произнесла Алья. — Это твою сестру учила амазонка?
— Она знает то, чему научил ее я, — ответил Бахтияр. — А я учил ее тому, что знал сам. От той, чьего имени не назову.
В пещере снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Натянутая, полная невысказанных догадок и переоценки всего, что произошло. Алья молчала так долго, что Бахтияр начал слышать не только дождь, но и тихий, ровный звук ее дыхания — теперь спокойного, выверенного, как у зверя на отдыхе.
— На рассвете, — наконец сказала она, и это было уже не ультиматумом, а решением. — Мы выберемся. Ты покажешь, где твои люди. А я покажу, где теряется след. И дальше… дальше увидим. Если твоя кровь и вправду что-то значит, — она сделала едва уловимую паузу, — то это проявится. А пока… спи. Честь велит дать отдых союзнику до рассвета.
Бахтияр кивнул в темноте, зная, что она этого не видит, но чувствует.
— До рассвета, — тихо согласился он.
Он откинулся на холодный камень, глядя в черноту, где сидела загадочная наследница легенд. В его жилах, казалось, зазвучал отголосок древней, дикой песни — песни белоснежных кос, глубоких лесов и непокорной чести, которую не сломили века. И он понял, что их встреча была не случайностью. Это было эхо. Эхо крови, прорвавшееся сквозь время.
Глава 3
Они не говорили больше ни о чём. Тишина между ними стала не враждебной, а усталой, насыщенной мыслями и невысказанными вопросами. Бахтияр дремал у входа урывками, чутко прислушиваясь к звукам снаружи и к дыханию Альи в глубине расселины. Дождь стих под утро, сменившись моросящей, ледяной изморосью.
Когда первые бледные лучи стали пробиваться сквозь серую пелену туч, Бахтияр открыл глаза. Его тело ныло от холода и неудобной позы, но разум был ясен. Он повернулся и увидел, что Алья уже не спит. Она сидела, подтянув колени к груди, и смотрела на серый прямоугольник входа. Её профиль в этом тусклом свете казался вырезанным из бледного камня — суровым и отстранённым.
— Пора, — сказал он просто, вставая и разминая затекшие мышцы.
Она молча кивнула, поднялась. Движения её были скованными, но уже без вчерашней дрожи. Они молча выбрались из расселины. Мир вокруг был мокрым, холодным и тихим. Скалы действительно обрывались вниз отвесно, и единственный путь вверх представлял собой опасный, скользкий подъём по осыпающемуся склону и узкой, едва заметной тропинке, вьющейся вдоль стены.