«Уходи», — сказал он ей. Уходи в мир, где его больше нет. В мир, где её сестры-амазонки будут жить по своим законам, а его народ — бороться за свою землю. В мир, где Таир и Абии продолжат свою опасную игру. В пустой, бессмысленный мир.
Мысль о нём застыла в её сознании ледяной глыбой. Она не могла уйти. Не потому, что не было сил. А потому, что исчезла причина. Вся её жизнь, её гордая, независимая жизнь воительницы, с её смыслами и долгами, вдруг рассыпалась в прах. Он был её тихой, запретной тайной, её слабостью и её силой. Её единственной связью с тем другим, огромным миром, который она всегда презирала. И теперь эта связь была перерезана.
Спокойно, почти методично, она поправила его одежду, закрыла расстёгнутый ворот. Потом обняла его за плечи и прижалась губами к его холодному лбу. В этом жесте была нежность, которой она никогда никому не позволяла.
— Ждать было так долго, — прошептала она так тихо, что услышали бы только они двое. — И вот мы снова вместе. Но я не позволю, чтобы нас снова разлучили. Ни в этом мире, ни в каком другом.
Она выпрямилась. Её лицо было бледным и чистым, как снег на вершинах. В глазах не осталось ни боли, ни ярости — лишь бездонная, ледяная решимость.
Она огляделась. Никто не смотрел на неё. Таир ушёл, не в силах вынести её взгляд. Воины убирали поле, праздновали, хоронили своих. Они были заняты миром живых. У неё же оставался только мир мёртвых. Их мир.
Её рука опустилась к собственному поясу. Там, рядом с ножнами для короткого меча, висел её личный кинжал — не боевой, а церемониальный, с рукоятью из горного хрусталя в форме сокола. Подарок матери на совершеннолетие. Оружие для последнего, самого важного выбора.
Она вынула его. Лезвие блеснуло, отразив всполох далёкого пожара. Она не искала боли или искупления. Она искала пути. Самого короткого пути к нему.
Одним плавным, привычным движением, которое она отрабатывала тысячи раз, но никогда — для такой цели, она приставила острие под нужный угол, туда, где кожа и мышцы уступали дорогу к жизни.
Она не зажмурилась. Она смотрела на его лицо. И в последний миг её губы тронула едва заметная, печальная улыбка. Улыбка обретенного покоя.
Не было громкого звука. Только тихий, мягкий вздох, похожий на шум ветра в ущелье. Её тело осело рядом с ним, легонько привалившись к его плечу, как будто ища защиты и тепла, которых уже не могла дать плоть. Её рука упала поверх его руки, пальцы почти сцепились.
Кровь, тёмная и неспешная, растеклась по её доспеху, смешавшись с его кровью на земле, соединив их в последнем, нерасторжимом союзе.
Их нашли так на рассвете. Двое воинов с разных краёв света, лежащие бок о бок в позе, полной странной, трагической нежности. Не как павшие в бою — как уснувшие. Мёртвый мужчина с закрытыми глазами и мёртвая женщина, смотрящая в небо, но, казалось, видящая только его лицо.
Весть облетела лагерь быстрее, чем весть о победе над Кара-беком. Победный шум стих, сменившись гнетущим, почтительным молчанием. Даже самые закалённые бойцы снимали шлемы, проходя мимо. В их смерти была страшная, всеобъемлющая правда, перед которой меркли все триумфы.
Таир, услышав, застыл как вкопанный. Он не пошёл смотреть. Не смог. Груз, который лёг на его плечи, стал невыносимым. Он был жив. Он должен был играть дальше. А они — выбрали вечный покой.
Абии, узнав о брате, выплакала все слёзы. А услышав о девушке, просто опустила голову. «Он не был один в конце», — прошептала она. И в этом было слабое, горькое утешение.
Их похоронили вместе, как они и лежали, на высоком утёсе над Ущельем Ветров. Без могильного холма, просто уложив камнями, как принято у её народа. Над местом их вечного дозора всегда дуют ветра и парят орлы. Две души, нашедшие друг друга в огне войны и не пожелавшие расстаться даже перед лицом вечности. Их история не закончилась победой или поражением. Она закончилась тишиной. И в этой тишине навсегда остался немой вопрос, обращённый ко всем живым: а что, если единственная настоящая победа — это возможность выбрать, рядом с кем умереть?
"Гульназ..." Наивная девушка, которая стала жертвой Бахтияра.
Конец