— Иди первым, — распорядилась Алья. — Ты тяжелее. Если сорвёшься, я успею отпрыгнуть. Если сорвусь я — тащи.
В её тоне не было ни страха, ни вызова, только холодная практичность. Бахтияр не стал спорить. Он начал подъём, тщательно выбирая каждую точку опоры, проверяя камни на прочность. За ним, в паре метров ниже, двигалась Алья, повторяя его маршрут. Они продвигались медленно, метр за метром, в гробовой тишине, нарушаемой лишь шелестом осыпающейся под ногами породы и их собственным тяжёлым дыханием.
На самом сложном участке, где тропинка почти исчезла, а под ногами зияла промозглая пустота, Бахтияр, уже почти добравшись до верха, обернулся, чтобы протянуть ей руку. Алья смотрела на его ладонь, и он увидел в её глазах ту же яростную независимость, что и вчера. Гордость боролась с разумом. Разум победил. Она протянула руку, и её тонкие, сильные пальцы вцепились в его запястье с такой силой, что кости хрустнули. Он рванул на себя, помогая ей сделать последний рывок.
Они оказались на узком, но безопасном карнизе. Она была всего в сантиметре от него, дрожа от напряжения и холода, её дыхание короткими струйками пара било ему в грудь. И в этот миг что-то в нём дрогнуло.
Вместо того чтобы отпустить её запястье, он резко, почти грубо, притянул её к себе, обхватив другой рукой. Не как союзника. Не как незнакомку. А как что-то невероятно ценное и хрупкое, что едва не потерял в этой чёрной бездне. Он прижал её к своей груди так крепко, что она на мгновение перестала дышать. Он чувствовал тонкие кости её плеч, стук её сердца, сквозь мокрую одежду — холод её кожи и скрытое под ней пламя. Это длилось три удара сердца. Пять. Десять. Он не мог отпустить.
Алья не сопротивлялась. Она замерла в его объятиях, напряжённая и неподвижная, как пойманная птица. Потом её руки медленно, неуверенно легли ему на спину, не обнимая, а скорее опираясь.
Он наконец разжал объятия, отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. На её щеках горел румянец, но взгляд был по-прежнему скрыт за непроницаемой маской.
— Я помогу тебе найти лошадей, — сказал Бахтияр, и его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно. — Даю слово.
Она молча смотрела на него, будто взвешивая каждое слово на невидимых весах.
— Но времени у меня в обрез, — продолжал он, глядя куда-то поверх её головы, на серое небо. — Мне нужно быть со своими людьми. Каждый день на счету. Хан не будет ждать. И если придут вести… если понадоблюсь там, — он перевёл на неё тяжёлый взгляд, — мне придётся уйти. В любой момент. Ты должна это понимать.
Он ждал гнева, упрёка, холодного отказа. Но Алья лишь медленно кивнула, отводя взгляд.
— У каждого своя война, — тихо сказала она. — И свой долг. Я не стану держать тебя. Поможешь найти след — уже больше, чем я могла надеяться. А дальше… я справлюсь сама. Мы всегда справлялись сами.
В её словах не было обиды. Была всё та же железная, одинокая правда её мира. И от этой правды у него сжалось сердце сильнее, чем от любого упрёка.
— Тогда пошли, — брякнул он, резко разворачиваясь, чтобы скрыть внезапную уязвимость в своих глазах. — Показывай, где теряется след. А я покажу, где моё логово. Начинаем с твоего аула. С того места, откуда увели коней.
Он сделал шаг по тропе, ведущей вниз, к лесу. Через мгновение услышал за собой её лёгкие, беззвучные шаги. Союз, скреплённый не доверием и не клятвами, а тяжестью общего горя и одним коротким, красноречивым объятием на краю пропасти, был заключён. Он был хрупким, как утренний лёд, и ограниченным жёсткими рамками времени и долга. Но он был. И для начала этого было достаточно.
Глава 4
Её кожа под мокрой одеждой все ещё горела от его прикосновения. Там, где его ладонь вдавилась в её спину, а грудь прижала её рёбра — будто отпечаталось тепло, несовместимое с утренним холодом. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок — не от страха, нет. От чего-то незнакомого и оглушительно громкого.
Она чувствовала, как он смотрел на неё после того, как отпустил. Его взгляд был тяжёлым, как отполированный водой камень, и таким же твёрдым, но в глубине, на самом донышке, что-то дрогнуло, треснуло. Она увидела это на миг — слом в его непроницаемой броне, вспышку той же дикой, животной нежности, с какой он прижал её к себе. Как будто поймал на лету падающее сокровище и сам испугался силы, с какой вцепился в него.
И само объятие... оно не было ни утешением, ни просьбой о прощении. Оно было молчаливым криком. В нём было всё напряжение ночи, страх сорваться в пропасть, гнев на нелепость их положения и внезапный, ослепляющий ужас при мысли, что она может исчезнуть в этой серой пустоте. Он притянул её не как женщину, а как жизнь — грубо, отчаянно, с той абсолютной силой, которая не оставляет выбора. В этой силе не было ничего личного, и от этого оно было ещё более оголённым, ещё более настоящим.