Дорогой читатель, как вам новая история? Оставьте свой отзыв. Мне будет приятно знать, как вы относитесь к моей истории.♥️🌟и если нравится, не забудьте поставить звезду на обложке книги.🤗🤗🤗Спасибо что вы снами.🌹🌹🌹
Глава 6
Последние два дня были для Бахтияра тихим адом.
Он читал следы, но видел её — грациозную тень в углу зрения. Он анализировал опасность, но слушал её тихое дыхание в затишье между ветрами. Каждое её движение, каждый жест отпечатывались в нем с болезненной четкостью. Как она прикусывала губу, сосредоточенно изучая местность. Как проворно взбиралась на уступ, демонстрируя силу, которая скрывалась в её тонком, жилистом теле. Как молча, деловито зашивала порвавшийся на его плаще шов своими крепкими, умелыми пальцами.
Он ловил запах — не парфюма, которого не было и в помине, а чистоты горных трав, холодного камня и чего-то неуловимого, сугубо её, Альи. Этот запах сводил его с ума.
Каждый раз, когда их взгляды встречались в мимолетном, полном понимания моменте, по его телу пробегал ток. Каждый раз, когда она проходила рядом, он сжимал руки в кулаки, чтобы не протянуть руку, не коснуться её плеча, не проверить, реальна ли та теплота, что, казалось, исходила от неё даже в ледяной дождь.
Он держал себя в ежовых рукавицах. Железной хваткой военной дисциплины и ещё более мощной — собственной гордости. Она была не его. Она была независимой, гордой, чужой. Она доверилась ему как проводнику, не более. И он уважал это. Уважал её силу, её ярость, её одинокое достоинство. Прикоснуться к ней означало сломать эту хрупкую, почти магическую связь, что возникла между ними. Осквернить её.
Но в бою с роботорговцами все барьеры рухнули. Он не думал, действовал. Его тело, его разум слились с её в единый смертоносный танец. Прикрыть её спину было не выбором, а инстинктом, более глубоким, чем инстинкт самосохранения. И когда всё кончилось, и он стоял, чувствуя её спину, прижатую к своей, а её дыхание — в унисон с его собственным, он едва не сломался. Ему хотелось развернуться, прижать её к себе прямо там, среди дыма и обломков, и никогда больше не отпускать.
Но он отпустил. Потому что был долг. Потому что над ним висело слово, данное другим.
Он уходил по тропе, и каждая клетка его тела рвалась назад. К ней. Он чувствовал её взгляд на своей спине, жгучий и тяжёлый. Он не обернулся. Он не мог обернуться. Потому что если бы увидел её лицо — это каменное, прекрасное лицо, в котором он теперь читал каждую микроскопическую эмоцию, — он бы не ушёл. Он бы бросил всё: хана, войну, Абию, свой долг. И это было немыслимо.
Но пока он шёл, удаляясь, в его душе, черной и яростной, как пещера, загорелся новый огонь. Твердый, как алмаз, и простой, как приказ самому себе.
Он найдет её.
После всего. После того, как разберётся с делами хана, после встречи с Абией, после этой чёртовой войны. Он отыщет её, даже если для этого придётся обыскать каждое ущелье от Уральских хребтов до Каспийского моря.
А пока... пока он оставлял её с Курманом. И этого было недостаточно. Нужно было больше. Нужно было поставить свою печать. Свой знак.
Отойдя с Курманом в сторону для последних распоряжений, Бахтияр говорил тихо, но его голос был низким, как рычание зверя, загнанного в угол.
— ...доведёшь до Кайнара. Обеспечишь безопасность. Коней, её — всё.
— Понял, — кивнул Курман, его ледяные глаза ничего не выражали.
Бахтияр сделал паузу. Потом шагнул ближе, так близко, что Курман инстинктивно напрягся. Бахтияр не кричал. Он почти не шевелил губами. Но каждое слово падало, как отлитая из свинца гиря:
— Она под моей защитой. Моей личной. Понял?
Курман встретил его взгляд. Взгляд Бахтияра был лишён всего, кроме абсолютной, первобытной угрозы.
— Понял, — повторил Курман, и на этот раз в его голосе прозвучало полное понимание. Это был не вопрос долга. Это был вопрос выживания.
Бахтияр продолжал, ещё тише, так что слова едва долетали:
— Если посмотришь на неё не так... если мысль какая-то в твоей башке появится... я узнаю. И мы с тобой поговорим. И это будет последний в твоей жизни разговор. Она — моя.
Он не сказал «мое имущество» или «моя женщина». Он сказал «моя». Со всей тяжестью этого слова, со всей дикой, необъяснимой потребностью, что терзала его изнутри. Это был не приказ начальника. Это был выкрик самца, метящего территорию перед другим сильным самцом. Примитивный, честный, неоспоримый.
Курман медленно, очень медленно кивнул в третий раз. Его лицо оставалось каменным, но в глубине ледяных глаз что-то промелькнуло — не страх, а признание. Признание силы и права, которое Бахтияр только что предъявил.