— Никаких мыслей, — сухо отчеканил Курман. — Доведу. Оставлю в безопасности. Всё.
Бахтияр отступил на шаг, кивнул. Дело было сделано. Печать поставлена. Теперь он мог уйти. Не спокойно — внутри бушевала буря, — но с чувством, что хоть какую-то часть её, её безопасности, он обеспечил.
Он шагнул на тропу и не оглянулся. Но теперь он нёс с собой не только долг. Он нёс обет. Обет, выжженный в его душе.
Жди меня, горная львица. Я вернусь. И когда вернусь — уже ничего и никто не встанет между нами.
А далеко позади, следуя за безмолвным Курманом, Алья вела своих коней домой, не подозревая, что оставлена не просто под охраной. Она была отмечена. Заклеймена молчаливой, яростной клятвой человека, для которого она перестала быть просто попутчицей. Она стала его тихой, всепоглощающей войной. Его будущим. Его собственностью в самом глубоком, первозданном смысле этого слова.
Глава 7
Дорога до ущелья Кайнар заняла несколько дней. Курман молчал почти все время, будто выполняя не просто поручение, а некий священный обряд. Его взгляд, скользящий по окрестностям, был острым и неусыпным, но он никогда не смотрел прямо на Алью дольше секунды. В его молчании и предельной, почти неестественной корректности чувствовалась железная дисциплина и... что-то еще. Осторожность. Как будто он вез не просто женщину с конями, а хрупкий, заряженный сосуд.
Алья чувствовала это напряжение. Но больше ее терзало другое. Пустота, оставшаяся после ухода Бахтияра, и жгучее любопытство, смешанное с горечью. Она знала о нем так мало. Только силу его рук, тяжесть его взгляда, молчаливую ярость в бою и то отчаянное, всесокрушающее объятие на краю пропасти. Но кто он? Откуда? Куда ушел?
Однажды вечером, разводя маленький, почти бездымный костер в глубокой расселине, она не выдержала. Не глядя на Курмана, который точил свой кинжал, она спросила голосом, который старался сделать ровным и деловым:
— К какому племени вы с Бахтияром принадлежите? Как называются ваши земли?
Она удивилась сама себе. За все дни пути она так и не спросила об этом его. Потому что когда он был рядом, слова застревали в горле. Потому что сердце колотилось так громко, что заглушало разум. Спрашивать о племенах и землях тогда казалось чем-то мелким, неважным по сравнению с тишиной, полной невысказанного, что висела между ними. У амазонок не принято было так терять голову. Они всегда были одни, и вопросы задавали прямо, без дрожи в голосе. С ним все было иначе.
Курман не сразу ответил. Он провел оселком по лезвию еще раз, завершая движение.
— Горы Кавказа. Северные склоны, ущелья под самыми облаками. Мы — нахи.
Он сказал это просто, как констатацию факта. Но для Альи это слово прозвучало как удар грома. Нахи. Оно отозвалось глубоко в памяти, в рассказах старейшин, в полузабытых песнях у костра. Суровый, гордый народ, живущий в каменных крепостях-башнях. Их уважали и побаивались даже ее сородичи. С ними воевали, им иногда уступали тропы через перевалы. С ними... иногда породнялись.
В голове у Альи что-то щелкнуло. Всплыл обрывок рассказа ее бабушки, старой воительницы, чья память хранила историю клана. История о смелости и... нарушении самого строгого запрета.
Алья подняла глаза на Курмана. Огонь костра играл на его непроницаемом лице.
— А ты... никогда не слышал о воине по имени Валид? — спросила она, и голос ее звучал чуть хрипло. — Который много зим назад... взял в жены амазонку.
Курман прекратил точить нож. Он медленно поднял на нее взгляд. Его ледяные глаза впервые за все дни выразили нечто, кроме бдительности. Глубокое, безмолвное удивление. Он долго смотрел на нее, будто заново оценивая, перебирая в уме какие-то факты.
— Почем слышал, — наконец произнес он, и в его обычно бесцветном голосе появился оттенок... почти уважения. — Это старая песня. Песня о Валиде Смелом и его Женщине-Соколе с далеких утесов. Ее поют у очага в долгие ночи.
Он сделал паузу, взвешивая следующую фразу. Потом выдохнул ее с такой прямотой, что у Альи перехватило дыхание:
— И ты, видно, знакома с одним из его потомков. Бахтияр — праправнук Валида. И его жены, Абии.
Мир вокруг Альи на мгновение расплылся. Звуки — шелест ветра, потрескивание костра — ушли куда-то вдаль. В ушах стоял только гул.
Абия. Не просто советник, не просто женщина из его мира. Абия. Легендарная амазонка, покинувшая свой клан ради любви к горному воину. Та самая, о которой пели песни с горьковатой ноткой — песни об утраченной сестре, нашедшей свое счастье среди чужих гор. И Бахтияр... Бахтияр был ее крови. Крови той самой Абии.