Вся мозаика сложилась. Его нечеловеческая выносливость, та врожденная, дикая грация в движении, которую она с первого дня признала чем-то... родственным. Даже его упрямство, его яростная, всепоглощающая манера защищать то, что он считал своим. В его жилах текла не только кровь горных нахов, но и кровь воительниц с утесов. Кровь ее собственного народа.
И эта женщина, которая ждала его сейчас... Она носила имя легенды. Имя его прапрабабки. Была ли она его родственницей? Хранительницей традиций? Или... чем-то большим?
Теперь его уход обретал новую, невыносимую глубину. Он уходил не просто по долгу. Он уходил в лоно своей семьи, своей истории, которая странным, причудливым образом пересекалась с ее собственной. Он возвращался к тени великой Абии. А она, Алья, с ее украденными конями и разбитым сердцем, была всего лишь эхом из прошлого этого рода. Мимолетной встречей на краю пропасти.
Она опустила голову, уставившись на языки пламени. Больше вопросов не было. Было только тихое, всепоглощающее понимание, от которого замирало сердце. Песня закончилась, даже не начавшись. А в тишине, что воцарилась после слов Курмана, звенело лишь одно: он ушел к Абии. Не просто к женщине. К наследию. К той части своей крови, которая навсегда связывала его с миром, откуда ушла она, Алья, но куда пути назад для нее не было.
Глава 8
Он нашел их в предрассветный час, когда туман цеплялся за камни, словно седые космы горных духов. Алья уже сидела в седле, готовая к пути, а Курман поправлял тороки на вьючной лошади. Появление Бахтияра из серой пелены было так же внезапно и беззвучно, как появление тени.
Курман вздрогнул, рука инстинктивно метнулась к рукояти кинжала, но тут же замерла, узнав хозяина. В его глазах промелькнуло удивление, смешанное с молчаливым вопросом.
Но Бахтияр смотрел не на него. Его взгляд, тяжелый и неотрывный, был прикован к Алье. Она замерла, и сердце в груди сделало болезненный скачок, ударившись о ребра. Он стоял здесь, в плоти и крови, а не в ее горестных мыслях. Стоял, и от него веяло холодом дальних дорог и неким новым, стальным решением.
— Ты… — начала она, но голос сорвался.
— Я провожу тебя сам, — сказал Бахтияр. Его голос был низким, лишенным прежней сдержанной теплоты. В нем звучал приказ, выкованный из гранита. — Курман возвращается. Его ждут другие дела.
Молчаливый воин лишь кивнул, не требуя объяснений. Дисциплина и доверие были его религией. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Алью, почти незаметный поклон Бахтияру — и через мгновение растворился в тумане, оставив их одних.
— Почему? — выдохнула Алья, когда стук копыт Курмана затих вдали. В ее голове звенело: Он ушел к Абии. К наследию. Зачем он здесь?
Бахтияр подошел ближе. В сером свете зари его лицо казалось высеченным из того же камня, что и ущелья вокруг. Усталым и непроницаемым.
— Встреча состоялась, — сказал он отрывисто. — Абия и Таир, ее избранник. Они дали дорогу. Есть тропа, по которой надо идти, чтобы спасти аул от продажи и изгнания. Заговор глубокий, корни темные.
Он говорил о делах своего рода, своего мира, но Алья ловила подтекст, скрытый между слов, как ловят отзвук эха.
— И эта тропа… она ведет прочь? — спросила она, уже зная ответ.
Он кивнул, один раз, резко.
— Вести. Искать. Врастать в чужие семьи, где пахнет изменой. Таир сказал… Абия подтвердила. Для этого мне нужно войти в чужой круг. Стать своим среди тех, кто готов продать родную землю. На это уйдут луны. Может быть, годы.
Он замолчал, и в этой паузе висела вся бездна того, что он не договаривал. Путь к тебе после этого будет слишком далек. Или невозможен.
— Через семь дней я начну, — продолжил Бахтияр, и в его голосе впервые прорвалось что-то живое — яростная, всесокрушающая решимость. — Но эти семь дней — мои. Я дал слово и слово сдержу. Но прежде… прежде я исполню другое.
Он шагнул так близко, что она почувствовала тепло его дыхания и запах ветра с перевалов.
— Я проводил тебя до твоего народа сам. Не потому, что не доверяю Курману. А потому… — Он запнулся, впервые за все время теряя свою железную уверенность. — Потому что не могу отпустить тебя с чужим человеком. Не могу позволить, чтобы последней памятью о мне для тебя были слова о старой песне и чужом наследии. Путь к ущелью Кайнар — мой долг перед тобой. И мой… прощальный дар.