Не тратя времени, Винсент схватил бесстрашную жертву несправедливости и потащил в ближайший овраг. Человек сжал зубы, лишь бы не закричать от боли. Он был горд, и одна мысль о том, что ему придется дожидаться быстрой смерти от тех, кому он желал рассвета , было для него сущим унижением. Крик заставил бы его еще больше желать себе смерти. Но Винсент его не убил. Он не сделал и глотка крови, осознав, что смертный и так много ее потерял. Вампир лишь укусил смертного, страстно желая его выпить. Звон от голода оглушил его. Винсент словно провалился в пустоту, а когда наконец пришел в себя, дикие уже были здесь, раздирая и высасывая досуха тех несчастных, что не смогли привлечь внимание старого бегуна. Рядом с собой он увидел своего избранника. Тот, едва сдерживая крик от разливающегося внутри него пламени, наблюдал, как его смертельная рана буквально на глазах заживает, медленно, но верно скрывая от глаз внутренности новообращенного.
— Что ты со мной сделал? — тихо прошептал он, все еще страшась, что толпа детей ночи его обнаружит.
— Дал свободу, — столь же тихо ответил ему Винсент, одарив наивной полуулыбкой, продолжая бороться с чудовищным голодом.
4
Они преследовали свободу бок о бок полтора десятилетия. Винсент и Генри. Первый был быстр и силен, второй не желал уступать тому, кто старше его в два раза. Вечная борьба, что звалась дружбой. Один хотел сделать всех людей свободными, второй не желал ни с кем делиться силой. Они по-разному видели жизнь вампира, как и человека. Но им это нравилось. Они то и дело спорили, выкрикивая свою точку зрения прямо на бегу, или, оторвавшись от всех прочих, сидели после ужина и рассуждали на тему диких и их чрезмерного, по мнению Генри, количества.
А потом они оказались у границ родного города Винсента. Это была жаркая ночь. Душное лето вызывало у диких сильнейший голод и отнимало намного больше сил. И Винсент был не исключением. Его разум был замутнен жаждой. В то лето он ни с кем не поделился своим даром, чему его друг был неимоверно рад. Они бежали впереди всех, но не благодаря чувству свободы, что движело ими столько лет, а из-за крови. Закатное солнце давно не пугало их. Винсент и Генри пробежали весь мир, от убивающего холодом Севера, до сжигающего жарой Юга, и теперь не страшились ничего. Они бежали, меняя одну группу диких за другой, не запоминая лиц, не жалея о пути. А потом было неимоверное лето. Людям оно дало хороший урожай, обеспечив их запасами продовольствия, но диким оно несло же лишь одну только смерть.
Винсент не сразу узнал свой город. Стены, которые он помнил новыми и блестящими снаружи, потускнели и состарились. На них не было ржавчины или растительности, как обычно бывает со старыми постройками. Нет, за стенами следили — обновляли конструкции, удаляли все ветхое, но те все равно старели, приобретая угнетающий вид. Винсент понял, где находится, лишь подбежав к самым воротам и увидев на них название этой чудесной крепости. От голода он был вынужден опуститься до налетов на город в попытках раздобыть хоть какое-то пропитание. Винсент быстро научился мастерству набегов, а вот Генри никак не мог понять, почему они должны ждать остальных вместо того чтобы иметь преимущество в несколько минут. Для него это была лишь игра, словно он и в самом деле был бессмертен. И даже его друг и учитель не был способен убедить его в том, что дар дикого лишь предлагает кровавую сделку со смертью, а не отгоняет ее прочь вовеки.
Так и теперь они бежали в общей толпе, уступив первенство тем глупцам, что решили, словно у них может что-то выйти. Те, кто бежит первым, всегда погибает, те кто следует последними, не успевают сбежать от солнца. Лишь в середине толпы был шанс выжить. Именно это Винсент тщетно пытался донести до своего юного спутника в вечность.
Штурм города всегда подразумевал слияние нескольких групп диких в одну большую. Вампиры брали больше числом, а не продуманным планом. На него просто не было времени. После штурма группы вновь расходились в новом составе и численности нуждающихся в крови. Город всегда находили по рельсам поездов, на которые так спешили бегущие от тьмы. По ним же группы и распределялись после штурма. От путей никто далеко не отходил, поскольку всегда все были уверены в том, что в отделении от «дороги надежды» никто не будет идти или жить. Так было заведено.