Тотчас десяток пуль полетело в забор — ребята, как и я, срывали злобу. Но в ответ не последовало ни звука — беглец мог ответить наганом, мог выкрикнуть или застонать от боли, если мы его ранили. А он стих. С грохотом кони наши вынеслись в переулок и здесь беспорядочно смешались — улица была пуста. В предрассветной синеве, уже поблекшей и прозрачной, не угадывалось ни одно живое существо. Чинясь желанию увидеть все же беглеца, кое-кто из ребят на рыси пронесся вдоль заборов и стен, выглядывая в тени калиток человека. Вернулись ни с чем. Прохожий исчез.
Ругнулись. Кто как умел. Зло, без стеснения. Захлестали коней, торопливо поворачивая назад, на простор улицы. Там уже бойцы перевязывали Плахину плечо. Он сквозь зубы цедил:
— Эка угораздило... Вот ведь...
Не стонал, хотя в голосе и таилась боль.
Я подъехал, попытался пособолезновать, да только не умели мы тогда быть чуткими, все грубо выходило:
— Что же ты это, Плахин?
Он скривился, покачал головой. Карагандян, что затягивал бинтом рану, пояснил:
— В мякоть угодил, навылет. Пройдет, небось... — добавил уже равнодушно: — А тот ушел... Его бы, сволоту...
Маслов, что всегда казался злым и хмурым, сразу сделал свой вывод:
— Контра... Повадка офицерская. Жаль, что не подоспел я...
— Вон оттуда, из той калитки вышел, — кивнул Плахин на темный проем в стене.
— Видал? — спросил я.
— А как же, — не дал усомниться он. Но через секунду добавил уже не так уверенно: — Должно быть, оттуда...
Мы не нуждались в больших доказательствах и все разом кинулись к калитке.
Карагандян попытался внести ясность:
— Заметили его здесь... А вот как вышел, не знаю...
— Плевать, — отбросил я сомнения. — Главное, что есть калитка и можно где-то искать, а точность — это уже лишнее...
Яростно застучали приклады и каблуки сапог о дерево. Громовая дробь прорвала тишину, всполошила не только улицу, но, кажется, весь город.
Стучали долго. Не верили что спят в доме. Думали, притаились, тянут время. И нас это злило, заставляло стучать еще громче, ожесточеннее.
Наконец, в глубине двора, где-то на террасе отозвалось пугливо:
— Кто там?
— Милиция! Отворяй живо!
— А что надо?
— Отворяй, тебе говорят.
Вроде обиженно голос протянул:
— Спать не дают, ироды...
— Будто спал, — усомнился Маслов. — Давай шевелись, не то хуже будет.
Калитка открылась. Звякнул, заскрежетал замок прежде, потом пискнули ржавые петли, створка чуть отдалась, чья-то рука держала ее, сохраняя узкую щель.
— В чем дело?
— Ах ты, контра. Милицию спужался! — Маслов пнул сапогом калитку, и, она, откинув чью-то цепкую руку, раздалась, освобождая темный проем.
Мы с шумом ввалились во двор и тут же рассыпались в разные стороны.
Я ухватил руку хозяина. В темноте не разобрал, каков он. Догадался только, что не молод и сух — под рукавом ощутил тонкую, будто голую кость. Спросил строго:
— Кто тут был?
Не сразу ответил старик. Помешкал. И пока он раздумывал, я впился глазами в него, выбирая из мрака едва уловимые черты. Крупный нос, глубоко сидящие глаза, бородка, но не седая — она не высвечивала белизной, а темнела.
— Кроме вас никого.
— Дуришь!
Старик недовольно прошамкал:
— Умейте уважать людей старше себя.
Я не обратил внимания на его обиду. Не до того было, да и признаться, нас тогда такие вот старички, только что снявшие мундир с погонами или чиновничьими нашивками, постоянно кололи за грубость. А мы гордились ею, если на то пошло. Старались показать, что презираем, ненавидим бывших хозяев, плюем на них.
— Кто был, спрашиваю? — рыкнул я прямо в лицо ему.
— Никого...
— Врешь. Из калитки вышел, из этой... Стрелял в нас...
— Не знаю ничего... Мы спали.
— Под окном пальба, а они спят?! А ну, ребята, обыскать!
Команды не ожидали. В комнате уже замигал свет — кто-то неуверенно зажигал лампу, и ее огонь плясал, не прикрытый стеклом. Подталкивая впереди себя хозяина, я тоже вошел в дом, сначала в переднюю, потом в столовую. Сорокалинейная лампа бросала желтоватый свет на стены — на бесчисленные картины, фарфоровые блюда, взблескивающие на темных с золотистыми линиями обоях.
— А лампа-то была горячей, когда вошли, — с издевкой заметил Маслов. — Только что погасили...
— Со светом спали, выходит? — спросил я хозяина.
Старик вроде растерялся на мгновение или так мне показалось — темные, чуть с сединой брови под горящими в глубине глазами вздрогнули, вскинулись вверх, но тут же снова насупились: