— Да.
— Ночуете дома?
— Да.
— Завтра праздник, — почему-то с раздумьем произнес полковник. — Не грех погулять...
— Какое уж там гуляние, — покачал я головой. — Разуты... Насчет сапог пришел к комиссару.
Полковник не обратил внимания на жалобу, даже, вроде, не услышал ее, все смотрел сквозь прорези глаз на меня и думал свое.
— Погулять обязательно... — И вдруг тревожно спросил: — Ну, а если случится что?
Я не догадался, о чем он.
— А что может случиться?
— Ничего... — по-прежнему сощурившись, продолжал полковник. — Ничего не случится, конечно... Но понадобится собрать ребят. Как же тогда? В порядке военной дисциплины?
— Гудок, — простодушно ответил я. — Гудок из мастерских...
— Ах, да... Верно, — улыбнулся он и встал. — Совсем забыл. Гудок...
Далек я был в ту минуту от подозрений. Не ведал, что готовится ночью против нас. Показалось только странным: человек при штабе находится, а порядка не знает. Однако я отнес это за счет неувязки, что существовала тогда между штабом военкома и штабом Красной Гвардии. Мы-то находились в подчинении рабочей крепости, как тогда называли железнодорожные мастерские.
Полковник опять вошел в комнату Осипова. И оттуда раздался звонок телефона. Видимо, комиссар кого-то вызывал. Я услышал лишь два слова:
— Колузаева мне!
Не знаю, ответил Колузаев или нет, полковник затворил плотно дверь, обитую клеенкой, и звуки заглохли. Какой-то разговор шел, но ничего понять было нельзя.
Я предполагал в ту минуту, что разговор шел относительно обмундирования. Хотел этого. Только ошибся. Когда через полчаса дверь распахнулась и вышел в сопровождении своих подчиненных сам Осипов, мои надежды развеялись. Комиссар даже не глянул на меня. Прошел неуверенно к выходу, широко ставя ноги и покачиваясь — не то усталый, не то хмельной, оперся о косяк. Лицо его было воспаленным, глаза стеклянно глядели куда-то вперед и, кажется, не видели ничего. Правая рука лежала на кобуре, левая бессвязно двигалась по борту голубой офицерской шинели, пытаясь застегнуть верхнюю пуговицу.
— Не думай об этом, Костя, — проговорил встревоженно полковник. — Пустое все...
И снова я ничего не понял, да и не старался понять. Сапоги — вот, что меня интересовало. Я кинулся к комиссару.
— Куда! — перехватил меня адъютант. — Сказано было, к чертовой матери!
— Товарищ комиссар, как насчет обмундирования? — не обращая внимания на Ботта, объявил я Осипову.
Теперь он увидел меня и уставился своими круглыми глазами. Но не изучал, не пытался уяснить, о чем с ним говорят — только смотрел. И вдруг поморщился. Розоватое, нежное до женственности лицо его, чуточку надменное, с тонкими губами и капризно вздернутыми бровями, исказилось болезненной гримасой.
— Женька... — огорченно протянул он. — Сколько раз я тебе говорил, не обращайся так с людьми... Ну, зачем? Ты же все-таки...
Он не договорил. Отвернулся от меня, словно все было уже решено с сапогами, и ногой отворил наружную дверь. Левая рука, наконец, застегнула пуговицу и теперь торопливо поднимала воротник шинели. Ветер с улицы хлынул в комнату, обдал и Осипова и всех нас жгучим холодом, заставил поежиться. Они вышли. Оставили меня одного.
Пора было и мне уходить. В это время вернулся Ботт, схватил с вешалки бурку и фетровый офицерский башлык, кинулся назад. По пути неожиданно мягко, даже извинительно, сказал:
— Ну, чего ты ждешь, браток? Валяй домой!
— А сапоги?
Адъютант засмеялся:
— Боже мой! Он еще думает о сапогах...
Чувствуя, что я не собираюсь так просто отказаться от цели, он добавил:
— Ладно, зайдешь потом...
— Когда?
— Ну, хоть завтра.
— Праздник ведь?
Ботт на мгновенье задумался:
— Праздник... — Глаза загорелись каким-то холодным огнем. — Да, вряд ли у тебя что получится с сапогами завтра. Впрочем, попытайся.
Выскочил на улицу, где цокали по морозной гальке подковы лошадей, и кто-то, кажется, полковник, ругался.
— Вот дьявол, жжет-то как!
Я тоже вышел. Осипов и его спутники сидели на конях и горячили их шпорами, не давали застыть после конюшни.
— Ну, что ты возишься, — укорил Ботта полковник. Адъютант не ответил. Накинул на Осипова бурку, сунул в руки башлык. Сам вскинулся на седло.
— Всё убрал? — опять сказал полковник.
— Всё.
— Ключи?
— У меня.
— Поехали. — Полковник почему-то оглянулся. Обвел улицу внимательным и настороженным взглядом. Послал коня вперед.
Осипов дал шпоры своему красавцу ахал-текинцу, обогнал полковника и на размашистой рыси выехал к скверу, где была пробита узкая дорожка вдоль тротуара, а все остальное тонуло в глубоком, уже закаменевшем от мороза снегу.