Тихо. Удивительно тихо. Предательская тишина. Обманывает, успокаивает. Вроде, ничего нет. Решаю: двинемся к мосту... И вдруг вдоль Пушкинской крик:
— А-а!
Крик далеко. Где-то у почтамта. Неясный, как стон. Потом снова, громче. Отчетливо:
— Помогите!
— По коням!
Уже Пегашка рванул вперед, и сразу — карьером. За ним отряд. Кто как успел. На ходу вскакивали в седла и снимали винтовки...
Выстрел у почтамта
Нет больше тишины. Раскололась в грохоте копыт. Улица огласилась дробью. Камни выбивали ее бессвязно, то пачками, будто залп, то цепочкой...
По первому крику ориентируюсь, куда лететь. Голос донесся с Жуковской, значит, сейчас сворачивать налево. Подтягиваю повод, чтобы дать Пегашке команду. Но тут звучат сразу три выстрела. Из-за деревьев по нас палят бандиты. Засада. Сзади кто-то вскрикнул. Угодили, видно.
— Пятерку назад! — командую Маслову. — Спешиться!
А сам с ходу, вместе с десятью ребятами, собираюсь влететь на Жуковскую, прорваться сквозь засаду. Шпорю Пегашку. Он с храпом кидается влево. Стоп! Навстречу наганы. Уже не три, а семь или восемь вспыхивают розоватыми огоньками. Свистят пули. Этак они нас прочешут, и маму родную не успеешь вспомянуть.
Или я рванул повод, или Пегашка сам догадался, махнул вправо и броском вынесся на тротуар к почте, и за угол.
— Спешиться! Коней в укрытие.
Мы залегли, вернее залегли двое, остальные, и я в том числе, стали за деревья. Защелкали затворы карабинов. А это пострашнее, чем выстрелы наганов. Один щелк бросает в озноб бандитов. Знали по опыту. Однако на сей раз наткнулись не на трусливых. Они продолжали палить. Видно, главарь приказал задержать нас во что бы то ни стало. Банда завершала операцию, и каждая минута для налетчиков была дорога. Мы это тоже понимали. Стали бить по вспышкам, стараясь гасить точки.
Винтовочные выстрелы рассекали воздух и эхом отдавались во дворах. На противоположной стороне громко зазвенело стекло и с переливами разлетелось по тротуару. Кто-то из наших угодил в окно.
С Жуковской опять крик. Женский. Мучительно долгий. Безнадежный.
Карагандян перебежал ко мне, зашептал:
— Товарищ командир... Дай я их бомбой.
Рискованно. Я медлю с ответом. А ждать тоже нельзя. Насмарку все дело пойдет, если упустим. Маслов с пятеркой бьет вдоль улицы, пытается выкурить бандитов из-за деревьев, мы прижимаем отсюда — в лоб садим. Но безуспешно. Огонь наганов не стихает.
— Попробуй.
Карагандян всегда держит при себе две бомбы. Он один в отряде так вооружен: маузер и две бомбы. Винтовку не признает. «Мы — моряки, — говорит он. — На что нам винтовка». Не знаю, был ли Карагандян моряком. Не похоже что-то. Впрочем, кто его знает. О море рассказывает часто и восторженно. Удивительными словами бросается, нам неведомыми: кубрик, рубка, каботаж... Мурлычет одну и ту же песенку: «В дальнем плавании, у синих берегов...». Страха он не знал. Мне казалось, не понимал этого чувства. Мог пойти прямо на выстрел, не сгибаясь, не сворачивая. Все ему хотелось пустить в ход бомбу, да в городе — где ее применишь. Шум один. Противник наш огрызался в одиночку, открытого боя не принимал. А тут случай вроде подходящий.
Карагандян смотрел на меня умоляюще, и голос звучал как-то особенно.
— Попробуй, — повторил я уже тоном приказа.
Рука его отстегнула торопливо бомбу от ремня. Удаляясь, он шепнул мне:
— Один разок... и амба!
Мы продолжали стрелять, чтобы тишиной не насторожить бандитов. Прошла минута, другая. Где-то обходя засветленные части улицы, кроясь за кустами и деревьями, пробирался Карагандян. Мы ждали.
И вот — бах! Громовой взрыв прокатился по улице, зазвенели стекла в почтамте. На какое-то мгновение все вокруг ослепилось яркой вспышкой. На противоположной стороне я увидел, словно запечатленные на фотографии три фигуры с раскинутыми руками и искаженными от ужаса лицами, взлетающие в воздух ветки кустарника. Карагандян шарахнул крепко. В наступившей затем тишине раздался топот бегущих по тротуару людей. Засада отступала. Мы кинулись следом.