Мы знали это и прижимали банду к склону.
Огнем огрызался Карабулак. Пули зарывались в снежную толщу, разметывали сугробы, вздымали белую пыль. Но, несмотря на огонь, мы шли вперед.
Не думали мы, что рискнет Осипов уйти на перевал. Невероятным казалось такое. Поэтому, когда к исходу дня стали редеть вспышки выстрелов, мы отнесли это за счет усталости врага. Пора было передохнуть. Бой на морозе не легкая штука.
Ночь прошла в тишине. Обычно нет-нет да грохнет выстрел, прокатится эхом в горах, а тут ни звука. Странное безмолвие. Нас оно не настроило на благодушный лад. Мы полагали, что беляки, пользуясь темнотой, попытаются спуститься в долину, в случае чего, прорвать нашу цепь врукопашную и уйти.
В кишлак свой мы не вернулись. Остались в низине. В снегу. Зелетдинов намеревался с рассветом ударом взять гнездо мятежников, смять их. Отступить и утром снова идти под огнем банды, снова преодолевать уже преодоленное — бессмысленно.
Ночевать в снегу мне лично не приходилось. Страх обуял нас, когда прозвучал приказ — стоять на месте.
Зарылись в снег. Вырыли в толстом слое ямы и залезли в них. Показалось, что так теплее. И в самом деле, снег грел. Как шуба. Не буквально, конечно, однако мороз к нам уже не пробивался. Хозяйничал где-то наверху.
Кто задремал, прижавшись к чужому боку или чужой спине. Я сел с краю. Завалил вход в пещерку снегом, оставил лишь небольшую щель для воздуха. Поземка мела и ссыпала порошу, забивалась в эту щель. Посвист тихий звучал в ушах — играли морозные снежинки, крутясь над нами.
Не спал: и холодно, и беспокойно. Думалось о многом. О сложном и подчас непосильном пути, которым мы шли, борясь с врагами. О самих врагах. Неугасимая злоба, ненависть к народу, к новому миру толкали их на преступление. И скрытно и явно выступали они против Советов. Лили кровь. И сами умирали. Падали, не сделав последнего шага. Так упал Штефан, так кончил Янковский и те, что объединились с ним. Так завершила свой недолгий путь Антонина Звягина. Выпущенная из тюрьмы осиповцами, она не вернулась домой, чтобы переждать события и по-новому начать жизнь. Поехала во второй полк, в логово мятежников. Ей мало было того, что сотворила она чужими руками. Сама решила нанести удар. Открыто. Напялила на себя офицерский мундир, выпила водки и хмельная, вместе с разъяренными осиповцами стреляла в арестованных коммунистов. Не знаю, попала ли эта взбесившаяся белогвардейка в чье-либо сердце. Но целилась. Пыталась попасть... В день разгрома белой банды ее захватили ребята из конного отряда милиции. Маслов захватил. Хотела бежать вслед за Осиповым. Не удалось. Да и зачем! Теперь сам Осипов загнан в горы. Ему не до сообщников. Смерть идет по пятам...
На рассвете я задремал. Застыл что ли. Оцепенел. Разбудил шум лопат. Занесло поземкой нашу пещерку.
— Вперед!
Пошли. Пошли против ветра. Без выстрела. В тишине. Полезли по склону, к Карабулаку.
Кишлак молчал. Молчал все те минуты, когда мы подбирались. Я ждал залпа в упор, когда отряд поднимется для атаки. Не прозвучал залп.
Вошли...
И здесь, у дороги, увидели крест. Белый крест, сколоченный из тонкого ствола березки. Свежий, над занесенным поземкой холмиком. Тоже свежим.
Отряд проследовал в кишлак, а несколько ребят свернули к могиле. Сердцем почуяли смерть близких. Откопали.
Семеро разведчиков наших лежали в земле. Расстрелянные. Вот почему мы не дождались их. Не услышали донесения. Покидая кишлак, Осипов нанес последний удар нам. Выместил злобу на разведчиках.
Банда ушла. Ушла на страшный перевал. Всё бросили беляки: лошадей, оружие, деньги. Николаевские, бумажные, конечно. Целый сундук нашли их в доме карабулакского богатея. Сам богатей сгинул...
Я долго смотрел на снежную хребтину. Зловеще синяя, поднялась она к небу. Лютая от холода и ветра — там перевал. И над ним вьется студеная поземка, как белый дым. Как напоминание о конце вражьего пути.
Долго бесновалась метель. Долго стояла стужа, порожденная январем. А все же сдалась.
...Когда мы спускались назад, в долину, повеяло весной. Первые ручьи бежали в проталинках. И солнце ярко горело в синем южном небе...
Да, мне было двадцать, когда я надел красную повязку на рукав шинели. Много прожито, много пережито. Теперь я уже сед. Время неумолимо движется вперед. Но почему-то в мыслях и чувствах я не расстаюсь со своим двадцатилетием, и кажется мне, что близко, рядом с сердцем по-прежнему горит алое пятнышко — красногвардейская ленточка на левой руке. Горит. И будет гореть вечно...