— Что вы здесь делаете? — спросил Леон. Впереди всех оказался старик, закутанный в рваный войлок.
— Пришли в горы, еле ноги унесли. Все пошло прахом, вся Деревня сгорела, что твой стог соломы! Мы здесь со вчерашнего утра. Отсюда смотрели, как наше добро пропадало… Была деревня, и нет деревни!
Старик перекрестился. Из-под войлока, надвинутого по самые брови, на партизан глянули красные, воспаленные глаза.
— Где сейчас немцы? — спросил связной.
— Бог знает, а нам откуда знать… Мы чуть услышим топот, думаем — немцы!.. Нет ли у вас табака, ребята? Затянуться бы разок-другой, а там и помирать можно…
Люди все подходили и подходили.
— Куда нам теперь деваться? — кричали женщины. — Разве от них скроешься?
Из-за поворота шоссе послышалась песня. Прошло несколько минут, и они увидели мужчину на ослике. За осликом послушно шагали мулы. Женщины еще издали узнали ездока по голосу.
— Эй, Никитас!..
— Добрый день! — приветствовал их Никитас. — Что нового?
— Это ты нам скажи, что там нового, — спросил связной. — Куда едешь?
— За хлебом и патронами!
— И как это тебя еще не повесили, непутевый? — зашумели женщины.
— А меня уже раз повесили, да веревка не выдержала…
Никитас привез хорошие новости. Минувшей ночью партизаны подорвали колонну грузовиков и большой мост, без которого немцы не могут сделать ни шагу.
— За новости спасибо, — поблагодарил Леон. — А теперь послушай, товарищ Никитас! Собери самых слабых и больных и переправь их на своих мулах в деревню.
Леон написал записку в народный совет деревни, и всадники двинулись в путь. Позади гремел раскатистый бас Никитаса: женщины собирают вещи, больные садятся на мулов, по дороге он разучит с ними новую песенку…
* * *— По этому шоссе, — рассказывал Леон, — немцы двинулись в самом начале операции. Но партизаны заминировали большой отрезок дороги и заняли все высоты по обе стороны реки.
Тогда немцы попытались проникнуть сюда с севера. Там стояли части ЭДЕС, они дрогнули при первом же натиске. Многие отступили на территорию, охраняемую отрядами ЭЛАС, и теперь вместе с крестьянами-беженцами скитались по придорожным склонам. Группу таких дезертиров Леон и Космас встретили на шоссе.
Среди них были раненые: у кого забинтована голова, у кого рука на перевязи, В хвосте колонны плелись пленные итальянцы.
— Куда вы?
— Нам разрешили подлечиться в вашем госпитале.
— Раненые — в госпиталь, ну, а те, кто здоров? Вы-то куда бежите? Идите к нам в ЭЛАС!
Никто не ответил.
— Это итальянцы с вами?
— Итальянцы.
— Ну что ж, итальянцев тоже заберем и пойдем воевать с немцами.
Леон говорил так бойко и задорно, будто нанимал их на сбор винограда.
— Да что тут раздумывать, пойдемте с нами. А когда кончатся бои, отправитесь куда глаза глядят.
— У нас нет оружия!
— Отберем у немцев! Ну как, по рукам? Кто объяснится с итальянцами?
Итальянцы все уже поняли и спорили между собой. Наконец они объявили, что пойдут с эласитами{[68]}.
— Аванти контра фашиста! — крикнул Космас.
— Мы тоже антифашисты! — загалдели итальянцы. — Будь проклят поганый фашизм!
Судьба этих итальянцев была трагична, как судьба всех побежденных, оставшихся на земле противника. Три года назад они пришли сюда поборниками фашизма, а теперь воевали, чтобы его свергнуть. В первый год оккупации Космас не раз отведал итальянских кулаков. Били нещадно, норовили ударить в живот… Тогда Космас ненавидел их лютой ненавистью, но теперь, когда судьба их так переменилась, они вызывали у него жалость.
— Аванти! — весело крикнул Космас. — Долой Муссолини!
— Долой подлеца! — подхватили итальянцы и запели песенку, которую сложили греческие солдаты: «Дурак Муссолини…»
Они веселились до тех пор, пока на дороге не разорвался первый снаряд.
* * *Из толпы беженцев, которая двигалась им навстречу, кто-то крикнул:
— Космас! Космас!
Космас приостановился, разыскивая взглядом того, кто его окликнул. Наконец его глаза выхватили из толпы юношу, который тоже остановился и с улыбкой смотрел на Космаса.
— Натан!
Космас соскочил с лошади и обнял его.
— Как ты здесь очутился, Натан? Куда ты идешь? Они вместе учились в предпоследнем классе гимназии и были очень дружны. Натан Алкалаи, его сестра Руфь, мать и отчим, который служил бухгалтером в филиале Национального банка, прожили в их городке только один год. Потом отчима перевели в другое место, и они уехали. Руфь была на два года старше брата, тонкая, подвижная девушка со смуглой бархатной кожей, которая многим тогда вскружила голову. Руфь играла на фортепьяно и очень хорошо танцевала…