Связной выдал им по куску хлеба и по кружке горячего молока. Хлеб был мягкий и пышный. Космас не заметил, как проглотил свой кусок. Спирос отломил ему половину своего.
— Нравится?
— Еще бы! Это что, крендель?
Спирос и генерал расхохотались. Это была самая обыкновенная бобота. Связной разогрел ее на огне.
II
Дом коменданта стоял на отлете. Белый, запорошенный снегом утес высился за ним, как древняя стена.
Комендант — дед Александрис — и его старуха сидели у огня и ужинали молоком и боботой.
— Садись, молодец! — пригласил старик. — Заночуешь у меня. А завтра видно будет, куда тебя определить. Постели ему, старуха, у Элефтерии. Знаешь, кто такая Элефтерия? Первая наша красавица, всем девкам дивизии командирша. Вот приедет, познакомишься. А сегодня в ее каморке переночуешь.
— Не вернется она?
— Не должна. А коли и вернется, что с того? Постелет себе на полу и ляжет. Когда Элефтерии нет, там всегда кто-нибудь ночует. Бери миску, ешь и рассказывай.
Дед, как истинный грек, питал особое пристрастие к беседе. Сначала он терпеливо слушал дремотное бормотание Космаса. Потом заговорил сам:
— Сколько годов ты мне дашь?.. Восемьдесят два уже стукнуло! Мне говорят: «Отдохни, твое дело теперь отдыхать». Знаешь, что я им ответил? «Не дело, говорю, сидеть сложа руки. Добрый конь всегда свой овес заработает, назначайте меня комендантом». С тех пор служу комендантом, а сыновья мои взялись за винтовки. В дивизии они теперь. Ты повидай их. Во богатыри! Оба в отца! Ребята что надо!
Старуха толкнула его в бок:
— Да будет тебе! Кабы не сглазить!
— Таких ребят не сглазишь!
Дед говорил долго. Космас выпил еще одну миску горячего молока. Воздух в комнате был тяжелый, пахло шерстью, жиром от лампы, чесноком, пахло потом от обнаженной волосатой груди старика. Космас с трудом удерживал пудовые веки.
— Вставай! Вставай! — затеребила деда жена. — Устал парень, в сон его клонит…
Она зажгла вторую лампу и распахнула дверь. Морозный воздух мгновенно разогнал сон. Космас закутался в шинель и пошел следом за старухой. Позади топал дед.
Вдали загрохотали пушки. Старуха приостановилась. Космас оглянулся и неожиданно для себя прямо над кровлей дома увидел вершину скалы. Громадный каменный зуб. Он словно ожил и надвигался на них, но замер, едва Космас повернул голову.
Снова ударили пушки. Старуха взяла лампу в левую руку и перекрестилась.
— Господи! Земля дрожит!
— Чепуха! — возразил дед. — Не провалится. Он взял у старухи лампу и двинулся вперед.
* * *Сквозь сон Космас почувствовал, что в комнатке кто-то есть. Он открыл глаза. Возле разведенного старухой огня сидела на корточках девушка.
— Хорошо ли спится? — спросила она весело и чуть насмешливо. — Кто тебя разбудил — я или холод?
Космас протер глаза и окончательно проснулся.
— Подожди, сейчас надену ботинки…
— Зачем? Спи, пожалуйста! Я устроюсь…
Элефтерия подбросила в огонь веток, проворно постелила на полу все, что могло служить постелью, сверху положила свою шинель. «Нет, — подумал Космас, — надо уступить ей кровать!» Он встал и натянул ботинки.
— Давай поменяемся! На полу буду спать я!
— Ладно! Шинель оставь у себя. Когда огонь погаснет, будет холодно. Ты давно в горах?
— Всего несколько дней.
— Из каких мест?
— Из Афин.
— Что там нового? Как дела в университете?
— Ты, наверно, студентка?
— Педфака, ушла с последнего курса. Я уже год, как в горах.
— Из Афин?
— Из Гепати!
— Как тебя зовут, я знаю, мне сказали. А меня зовут Космас.
— Он, да ты не муж ли Янны?
— Ты ее знаешь?
— Еще бы! Вместе работали, вместе жили. В этой самой комнатке… Секретничали по ночам: Янна о тебе…
— А ты? — спросил Космас и приготовил еще один вопрос: что они говорили о нем, о Космасе?
— Моего жениха расстреляли в августе в Салониках. Вместе с братом…
Несколько минут в комнатке стояло молчание.
— Ложись спать! — сказала Элефтерия. — Представляю себе, как ты устал!
— Да, да, спокойной ночи!
— Ночь-то уж прошла! Утро на дворе. Так что с добрым утром!
Сквозь щели в двери заглядывало утро.
III
Он распахнул дверь и вышел умыться снегом. Белая земля слепила, отражая, словно в гигантском зеркале, блеск чистого голубого неба. Над деревней вились сизоватые дымки из труб. Легким медным облаком висела над домом деда Александриса вершина Астраса. Казалось, дунешь — и невесомое облачко оторвется от крыши и улетит, как пушинка одуванчика. Неужели эта самая вершина совсем недавно смотрела на него так грозно и устрашающе?