Распахнулась дверь. Гости встретили вошедшего дружным и радостным: «О-о-о!..» Старик Кацотакис поднялся со своего места и пошел к двери, чтобы пожать ему руку.
Тот улыбнулся собравшимся, затем сделал несколько шагов и остановился посреди зала. Еще раз — уже с серьезным видом — оглядев публику, он поднял над головой левый кулак и крикнул:
— Товарищи по борьбе!
Раздался смех.
— Вот шутник! — восхитился Джери и захлопал в ладоши.
Потом нагнулся к Космасу и сказал ему на ухо:
— Это Зойопулос, племянник министра. Ну и тип!..
И снова зааплодировал, заливаясь веселым смехом.
Смеялся и сам Зойопулос. Он был в очках. Тонкие усики, пышные волосы с легкой проседью и белые ровные зубы.
— Продолжение следует! — сказал Зойопулос. — Сегодня, дамы и господа… Но где же, где?.. — И стал искать кого-то глазами.
— Сейчас, сейчас они придут! — отозвался старик. — Продолжайте, Ненес.
— Ну уж нет, дорогой господин Андреас. Без прекрасной половины моей аудитории… Где Кити? — Он повернулся к Джери: — Куда ты ее спрятал? Старик вышел в коридор и позвал:
— Георгия! Кити!.. Здесь Ненес!
Из глубины коридора послышался смех. Вбежала Кити. На ней было белое платье. Все встали.
— О муза! — воскликнул Зойопулос.
Кити улыбнулась, откинула головку и протянула ему руки.
Он упал на одно колено, взял ее руки и поцеловал их.
Вошла госпожа Георгия в черном. Начались поклоны, рукопожатия. Старик взял Георгию за руку и отвел ее к креслу. Лысый уступил ему место и сел на стул Джери. Джери подхватил Космаса, и они устроились на диване. Кити усадили рядом с Карацописом. Зойопулос продолжал стоять.
— Дамы и господа! — начал Зойопулос, отвешивая поклоны.
Раздался смех и аплодисменты. Зойопулос сделал решительный жест, и овации смолкли.
Он порывисто сунул правую руку в карман пиджака, вытащил розовый листок и развернул его. Левую руку он сжал в кулак и поднял над головой. Его лицо приняло свирепое выражение, глаза впились в госпожу Георгию, а голос зазвучал хрипло и грубо:
— «Народ! Из глубины нашей трехтысячелетней истории на тебя смотрят предки — герои, мученики… народной революции!»
Последние слова были заглушены хохотом.
— Ах, черт его побери! Он просто неподражаем! — проговорил сквозь смех Кацотакис, вытирая слезы.
— Что это у вас? — спросил Зойопулоса лысый. — И где только он добывает эдакое?
Господин Карацопис нагнулся к уху Кити:
— Сегодня Ненес в ударе!
— Это, дорогие мои, — продолжал Зойопулос, оставляя шутовской тон, — новая прокламация ЭАМ.
И он, торопливо бормоча, прочитал текст:
— «Наступил критический момент… время действия, борьбы и жертв… Грек-рабочий, ремесленник, служащий, интеллигент и так далее и тому подобное… объединяйтесь в ЭАМ!»
— В славный ЭАМ! — крикнул Кацотакис. — А внизу? Ты не обратил внимания, Ненес? Хи-хи-хи! — Им овладел новый приступ смеха. — А внизу-то подпись ЭАМ! Сами себя хвалят!
— Никто меня не хвалит, так я сам себя похвалю! — крикнул лысый.
— Вот-вот!.. Хи-хи-хи! — Кацотакис так и трясся от смеха.
Смеялись и гости.
— Однако… Однако! — Господин с усиками повернулся в своем кресле, выжидая, когда восстановится тишина. — Однако, друзья мои, мы смеемся, а они делают свое дело. Я считаю положение очень серьезным. Тут не до смеха!..
Все замолчали и посмотрели на Кацотакиса, который еще вытирал глаза и с трудом переводил дыхание. Он помахал рукой: «Подождите», — положил платок в карман, обвел всех глазами и остановил свой взгляд на усатом.
— Ты прав, дорогой Георгос. Несколько месяцев назад я звонил генералу. Я сказал ему, что ко мне приходили из ЭАМ и прощупывали меня. Я назвал ему имена. «Андреас, — Кацотакис снова воспроизвел голос генерала, — если бы все греки выполняли свой долг, как ты, зло было бы задушено в зародыше».
— Не знаю, как в чем другом, но по этой части генерал… — проговорил лысый, так и не закончив свою мысль.
— Да, но факт налицо. Число коммунистов удвоилось!
— Позвольте и мне вставить слово, — вмешался Карацопис. — Мне есть что сказать по данному вопросу. Когда я был мэром, в моем городе насчитывалось около четырехсот коммунистов. Всех без исключения мы отправили в ссылку. А знаете, сколько их сегодня?.. — Карацопис сделал многозначительную паузу. — Свыше четырех тысяч!