Сигары он делал толстые, свернутые на константинопольский манер. Исидор не только бойкотировал его товар, но и отваживал других покупателей. Стоило кому-нибудь подойти к стулу Манолакиса, как Исидор кричал:
— Не лучше ли тебе, милейший, пойти за сигарами на площадь? Ведь этот негодяй продает константинопольский навоз?!
Сам Исидор не курил. Но когда мимо проходил бродячий продавец сигар, он зазывал его и покупал парочку сигар только для того, чтобы позлить Манолакиса. И все время жаловался, что заработает туберкулез от той пакости, которую ему подсовывает под видом сигар Манолакис.
— Шейлок! — кричал он на Манолакиса. — Забирает себе наши трудовые гроши, и ему наплевать, что мы зарабатываем туберкулез горла!
Однажды у продавца сигар, которого зазвал Исидор, товар оказался точь-в-точь такой же, как у Манолакиса. Манолакис сразу догадался, из каких краев его соперник. Он посмотрел на него большими кроткими глазами и спросил:
— Ты не из Константинополя, сынок?
— Из Константинополя, отец. — Продавец был лет на тридцать моложе своего собеседника.
— А откуда?
— Из Таксими{[46]}.
— Из Таксими! — как угасающее эхо, прозвучал голос старика. — А когда ты приехал в Грецию, сын мой?
— Да будет проклят тот день! Перед войной.
— А где ваш дом в Таксими? Где вы жили?
— На Агией Триаде.
— Господи боже мой! А как твоя фамилия?
— Арампадзис.
— А кто твой отец? Аристидис?
— Аристидис.
— На все твоя воля, господи! До чего мы докатились! Сын Аристидиса продает сигары! А жив твой отец?
— Жив!
— Слава тебе, господи, ведь он мой лучший друг!
— Распутничали небось вместе! — снова выкрикнул Исидор.
Манолакис впал в глубокую меланхолию.
— А вы, хозяин, если позволите задать вопрос, вы тоже из Константинополя? — в свою очередь поинтересовался Арампадзис.
— Это Стависский! — крикнул из магазина Исидор. — Он надул всю Бельгию! Другого такого мошенника свет еще не знал.
Манолакис бросил на Исидора взгляд, просивший о пощаде. Потом ответил Арампадзису:
— Из Константинополя, сынок.
— А откуда именно?
— Лучше не спрашивай. И ты не узнаёшь меня, сынок?
— Нет, — ответил тот.
— Я господин Паридис!
— Боже мой! Господин Эммануил!
Арампадзис опустил на землю лоток с сигарами и кинулся на шею Манолакису. Глаза старика заслезились.
— До чего мы докатились! — вздохнул Арампадзис. — Господин Эммануил торгует сигарами…
Голос старика дрогнул:
— Где теперь твой отец, дитя мое?
— Здесь, господин Эммануил. И лучше не спрашивайте, что с ним. Вот уже год, как он не встает с постели. Лежит и делает для меня сигары.
Земляки сели на тротуар и отдались воспоминаниям. В воображении они перенеслись в турецкие и греческие кварталы Константинополя, потом со вздохами и стенаниями начали обсуждать горестное настоящее:
— Сын Аристидиса продает сигары!
— Господин Эммануил! Господи, сжалься надо мной…
Беседа получила неожиданную развязку. Коллеги поделили сферы влияния: площадь Героев с прилегающими к ней улицами отходила в безраздельное пользование господину Эммануилу, вся остальная территория — фирме «Арампадзис».
* * *Как-то вечером Манолакис решил навестить своего старого друга. Вместе с ним пошел и Космас.
Арампадзис жил в бедном поселке Сеполия, на самой окраине города. Они доехали на трамвае до святого Мелентия, дошли до самого конца улицы Диррахия и отворили деревянную калитку. Перед ними открылся большой грязный двор, по краям которого теснились деревянные домики, крытые железом.
Они постучали в первый. Какая-то женщина, сидевшая на полу перед противнем с мытой картошкой, показала им в конце коридора дверь, ведущую в комнату Арампадзиса. Коридор был длинный и темный, пахло сыростью.
Манолакис прошел вперед и постучался к Арампадзису. В этот момент рядом с Космасом распахнулась соседняя дверь, и из нее вышла девушка.
Их глаза встретились.
Космасу казалось, что эта сцена происходит не с ним, что он видит ее где-то на киноэкране. Он слышал, как открылась другая дверь и мужской голос произнес: «Господин Эммануил!» Потом Манолакис приглашал Космаса к Арампадзису. Но он не отвечал. И не двигался с места. Девушка тоже не двигалась. Она взволнованно и растерянно смотрела на него большими черными, такими неожиданно знакомыми глазами. Знакомыми были и ее смуглое лицо, и черные волосы, и стройная фигурка уже не девочки — девушки.
Манолакис больше не звал его. Дверь Арампадзисов закрылась.