Наступило тягостное молчание. Калогерас налил себе вина.
— А ты так и не выпил, Космас, — сказал он. Космас все еще не мог прийти в себя.
— Ну, пей!
Винный перегар и запах табака ударили Космасу в лицо. Калогерас смотрел на него зверем. Дело начинало принимать дурной оборот.
— Да, я не сказал тебе, Аргирис, — вмешался Джери, — Космас у нас поэт. Так что для его чувствительной натуры…
— Поэт! — прорычал Калогерас с омерзением. — Если б все были поэтами, мир давно превратился бы в коммуну!
— Аргирис! Кореш! — окликнули Калогераса с углового столика, за которым сидели двое мужчин и развязные девицы. Калогерас недоуменно уставился на кричащего. — Эй, Аргирис! Я Гаруфалос!
Аргирис вкочил.
— Гаруфалос!
Они обнялись.
— Я ухожу! — сказал Космас, поднимаясь из-за столика.
— Не советую, Космас, — остановил его Зойопулос. — Он на тебя рассердился. И если он вернется и увидит, что ты ушел…
Космас молча пошел к двери. Джери побежал за ним, хватая его за рукав.
— Оставь меня, — сказал Космас. — Прошу тебя, оставь меня в покое…
Они шли по улице.
— Ну, Космас, ну с чего это ты вдруг?
— О чем ты спрашиваешь?!
Космас почти бежал, но Джери не отставал. У немецкого бара Джери схватил Космаса за руку.
— Ну, постой же минуточку, скверный мальчишка! Это недоразумение. И, ей-богу, мы должны его ликвидировать. Поговорим как мужчина с мужчиной… — Его покрытая пушком губа дрожала.
— Какие же мы мужчины?
— То есть как?
— Ты сам сказал — мальчишки.
— Ах ты плут этакий! Здорово меня поддел!
Он деланно захохотал, закружился на месте, держась за живот, чтобы «не лопнуть», и выкрикивал сквозь смех, что Космас плут, здорово его поддел и что он, Джери, это признает.
— Раз ты признаешь это, — сказал ему Космас, — ты должен еще признать, что этот громила Калогерас преступник и что…
— Да, Космас, золотце, но ты одного не принимаешь в расчет. Мы ведем войну. Сейчас даже поэты должны сражаться, и не стихом, а винтовкой. А эти… ну, эти типы… видишь ли… они неизбежное зло… Неизбежное потому, что существует другое, более страшное зло, с которым мы должны бороться, и еще…
Он пошевелил пальцами, как бы пытаясь поймать в вечернем воздухе нужное слово.
— Что это за другое зло, Джери?
— Мы ведем войну и на внешнем, и на внутреннем фронте…
— Не понимаю.
— Да ты послушай. Главное сейчас — внутренняя проблема. — Джери говорил медленно и значительно. — А раз так, то мы должны выбирать: или мы, или они!
— Кто мы и кто они?
— Ну, знаешь, мы — нация со всеми ее традициями, с ее многовековой историей. Как бы это получше выразить…
Он снова стал искать подходящее слово, но тут из бара его окликнули:
— Джери!
Это была Кити. В светлом демисезонном пальто, в шляпке и так сильно накрашенная, что Космас не сразу узнал ее.
— Ребята! Идите со мной, мой кавалер пьян в стельку.
В эту минуту на улицу вывалился ее спутник. Джери подбежал к нему с бурными приветствиями:
— О, Herr Major! Es freut mich Sie zu sehen! Esfreut mich sehr! (О, господин майор! Очень рад вас видеть. Очень рад!)
Майор очень удивился:
— Hm! Was sehe ich? Verschwörung? Verschwörung? (Ба, что я вижу? Заговор? Заговор?)
— Nein, nein! Ich bin hier zufällig. Und werm Sie Kiti nach Hause begleiten werden, ich wenn Sie nichts dagegen haben… (Нет, нет! Я оказался здесь случайно. И если вы собираетесь проводить Кити, то я, если вы не против…)
— Aber warum? Warum? Wollen wir zusammen fahren… Ich bitte Sie, nehmen Sie Platz (Но почему? Почему? Поедем вместе! Прошу вас, садитесь!)
Кити села в машину. Майор обошел кругом, чтобы сесть за руль.
— Садись, Космас, — сказал Джери.
— Ты смеешься!
— Садись, говорят тебе, это такой потешный тип! Много потеряешь, если не поедешь, — ведь это Эрих фон Штрохайм!
Кити выглянула из машины:
— Поторапливайтесь, ребята!
— Садись, Космас!
— Я не поеду.
— Да ты сам не знаешь, от чего отказываешься! Он влюблен по уши, и Кити делает с ним что угодно. Презанятный тип! Стоит поехать хотя бы из любопытства…
Джери открыл дверцу и вошел. В эту секунду «тип» включил мотор.
XVII
На следующее свидание Тенис опять не пришел. А меж тем эти дни были для Космаса очень тяжелыми.
Исидор распорядился, чтобы Мари замещала его в магазине. И она каждый день приходила туда. Сначала все избегали Анастасиса, и он, ощущая общее недоброжелательство, сделался кротким и лез из кожи, чтобы угодить Мари. Он понимал, что Мари в любой момент может выгнать его из магазина, и чувствовал себя как на раскаленных угольях. Отводил душу он по-прежнему на Манолакисе: ни на минуту не оставлял старика в покое, без устали подгонял и шпынял его.