Выбрать главу

Алистер Маклин

Ночи нет конца

Остров Медвежий

Ночи нет конца

Бэнти посвящается

Глава 1

Понедельник. Полночь

Как всегда, первым сообщил новость Джек Соломинка, он же Джекстроу. Наш эскимос отличался не только феноменальным зрением, но и превосходным слухом.

Руки у меня озябли (я попеременно держал в них книгу), поэтому, застегнув спальник до подбородка, я стал наблюдать за приятелем. Джекстроу был занят тем, что вырезал какие–то фигурки из бивня нарвала. Неожиданно он застыл как изваяние. Неторопливо опустил кусок бивня в стоявший на камельке кофейник (любители экзотики платили бешеные деньги за такого рода поделки, изготовленные, по их убеждению, из бивня мамонта). Поднявшись, приложил ухо к вентиляционному отверстию.

— Самолет, — определил он почти мгновенно.

— Какой еще там к черту самолет, — я пристально взглянул на говорившего. — Джек Соломинка, опять ты метилового спирта нализался!

— Да что вы, доктор Мейсон. — Голубые глаза, так мало сочетавшиеся со смуглой кожей и широкими скулами эскимоса, прищурились в улыбке. Ничего крепче кофе Джекстроу не употреблял, о чем было известно нам обоим. — Слышу отчетливо. Подойдите, убедитесь сами.

— Ну уж нет. — Чтобы растопить иней в спальнике, мне понадобилось целых пятнадцать минут, и я только–только начал согреваться. Да и появление самолета над Богом забытым ледовым плато казалось мне невероятным. За четыре месяца существования нашей станции, созданной в рамках программы Международного геофизического года, это был первый, к тому же косвенный, контакт с внешним миром и оказавшейся за тридевять земель от нас цивилизацией. Какой будет прок экипажу самолета или мне самому, если я снова поморожу ноги? Откинувшись на спину, я взглянул на матовые окна, как всегда покрытые инеем и слоем снега, и посмотрел на Джосса, лондонского пролетария, выполнявшего у нас обязанности радиста. Он тревожно ворочался во сне. Затем вновь перевел взгляд на Джекстроу.

— Гудит?

— Гул усиливается, доктор Мейсон. Усиливается и приближается.

«Откуда взялся этот самолет?» — подумал я с досадой: не хотелось, чтобы кто–то вторгался в наш тесный, сплоченный мирок. Наверное, самолет службы погоды из Туле. Хотя вряд ли. До Туле целых шестьсот миль, мы сами трижды в сутки посылаем туда метеосводки. Возможно, это бомбардировщик стратегической авиации, совершающий полет с целью проверки американской системы дальнего радиолокационного обнаружения. Или авиалайнер, прокладывающий новый трансполярный маршрут. А может, даже самолет с базы в Годхавн…

— Доктор Мейсон! — В голосе Джекстроу прозвучала озабоченность. По–моему, с ним что–то случилось. Он кружится над нами и постепенно снижается. Это большой самолет, многомоторный. Точно!

— Проклятие! — рассердился я. Протянув руку, я надел шелковые перчатки, висевшие у изголовья. Расстегнул молнию на спальнике и выругался, когда мое тело обдало морозным воздухом.

Я разделся всего полчаса назад, но одежда уже стала жесткой, негнущейся и страшно холодной. В тот день — редкий случай — температура в нашем жилище поднялась чуть выше точки замерзания. Но я все–таки натянул на себя теплое белье, шерстяную рубаху, брюки, шерстяную пару на шелковой подкладке, две пары носков и фетровые боты. На это ушло всего полминуты. Находясь на широте 72°40' на ледяном плато Гренландии, поднявшемся на восемь тысяч футов над уровнем моря, невольно научишься поторапливаться. Я направился в тот угол нашей берлоги, где спал радист. Из приоткрытого спальника торчал только его нос.

— Просыпайся, Джосс. — Я тряс спящего до тех пор, пока из спального мешка не появилась рука. Капюшон откинулся, показалась темноволосая всклокоченная голова. — Вставай, приятель. Можешь нам понадобиться.

— Что… что стряслось? — произнес он, протирая заспанные глаза, и посмотрел на хронометр, висевший у него над головой. — Двенадцать часов!

Всего тридцать минут спал.

— Знаю. Ты уж извини. Только шевелись. Обойдя передатчик фирмы RCA и печку, я остановился у стола с приборами. Судя по их показаниям, ветер дул с ост–норд–оста со скоростью пятнадцать узлов, что составляет почти семнадцать миль в час. В ту ночь, когда кристаллы льда и поземка, несшаяся с ледяного щита, замедляли вращение чашек анемометра, истинная скорость ветра была, пожалуй, раза в полтора выше. Перо самописца вычерчивало ровную. линию, держась у отметки 40° ниже нуля — 72° мороза по Фаренгейту. Я представил себе эту адскую комбинацию — лютая стужа и вдобавок сильный ветер, — и по спине у меня побежали мурашки.