В то утро я не покидал центральный пост. Почти все время заглядывал через плечо доктора Бенсона. Отдежурив положенные пять минут в лазарете в ожидании больных, которые так и не появились, корабельный врач сидел у своего ледомера. От того, что показывает прибор, зависели жизнь и смерть уцелевших зимовщиков. Следовало отыскать еще одну полынью, чтобы взять крюйс-пеленг станции. Не будет полыньи – не получим и крюйс-пеленга, а без крюйс-пеленга нет надежды засечь станцию «Зет». В который раз я ломал себе голову над вопросом: сколько же человек осталось в живых после пожара? Судя по спокойному отчаянию, которым были проникнуты отправленные неумелой рукой депеши, принятые Брауном и Забринским, уцелели немногие.
Кривая, вычерчиваемая самописцем ледомера, не вселяла особых надежд. Судя по всему, толщина льда достигала десяти футов и более. Несколько раз перо опускалось на тридцать, а то и сорок футов, а однажды едва не выскочило за пределы бумажной ленты: мы оказались под подводным ледяным хребтом толщиной самое малое в сто пятьдесят футов. Я попытался представить себе то адское давление, какое возникло при нагромождении ледяных полей с торосистыми грядами, в результате которого лед опустился на такую глубину, но воображение оказалось бессильным справиться с подобной задачей.
На протяжении восьмидесяти миль лишь дважды перо самописца провело тонкую черную линию, означавшую, что толщина льда над головой у нас незначительна. В первой полынье мог бы уместиться тазик, но только не субмарина. Да и вторая была вряд ли намного больше.
Около полудня вибрация корпуса прекратилась: Суонсон приказал сбавить ход до крейсерского. Обратившись к Бенсону, он спросил:
– Какая у нас картинка вырисовывается?
– Отвратительная. Все время тяжелый лед.
– Не появится же полынья по заказу, – рассудительно заметил Суонсон. – Мы почти добрались до места. Начнем поиск по координатной сетке. Пять миль на восток, пять – на запад, всякий раз продвигаясь на четверть мили севернее.
Поиск начался. Прошел час, два, три… Рейберн и его помощник не отходили от штурманского стола, старательно отмечая на карте каждый маневр «Дельфина». Четыре часа пополудни. Приглушенные разговоры, которые вели собравшиеся в центральном посту, внезапно умолкли. Фраза: «Тяжелый лед, по-прежнему тяжелый лед», которую время от времени произносил Бенсон, звучала все реже и все более уныло, лишь подчеркивая воцарившуюся гробовую тишину.
Пять часов пополудни. Люди избегали смотреть друг на друга, а не то что разговаривать. Толщина льда по-прежнему не уменьшалась. В атмосфере, казалось, повисло отчаяние. Тяжелый лед, по-прежнему тяжелый лед. Даже Суонсон перестал улыбаться. Уж не видел ли он мысленным взором ту же картину, какая мнилась мне: изможденное, обросшее бородой лицо человека с темными пятнами обмороженной кожи, который, теряя последние силы, крутит ручку генератора и выстукивает одеревеневшими пальцами свои позывные, напряженно вслушиваясь в сигналы, заглушаемые воем ветра, в ожидании помощи, которая так и не пришла. А может, на ключе уже и работать некому. Для обслуживания дрейфующей станции отбирали лучших из лучших, но бывают такие минуты, когда даже у самых стойких, смелых и выносливых людей опускаются руки и они готовятся к смерти. Тяжелый лед, по-прежнему тяжелый.
В 17:30 командир субмарины подошел к эхоледомеру и посмотрел через плечо Бенсона.
– Какова в среднем толщина ледяных полей? – спросил он доктора.
– Тринадцать – семнадцать футов, – ответил тот устало. – Пожалуй, ближе к семнадцати.
– Лейтенант Миллс? – сняв трубку, проговорил Суонсон. – Говорит командир. В каком состоянии торпеды, с которыми вы там возитесь? Работы закончены? Добро. Подготовиться к зарядке торпедных аппаратов. Продолжу поиск еще полчаса, а потом дело за вами. Да, правильно меня поняли. Попробуем пробить дыру в ледяном покрове. – С этими словами он повесил трубку.
– Семнадцать футов – толщина нешуточная, – задумчиво проговорил Ганзен. – Лед самортизирует, и девяносто процентов ударной силы будет направлено вниз. Как думаешь, командир, сумеем пробить ледяной покров толщиной в пятнадцать футов?