– Так я получу НЗ, командир, или нет? – произнес я.
– Продолжаете упорствовать? После всего того, что я вам сообщил?
– Да ради бога. Я и без вашего НЗ обойдусь.
– Моему старшему офицеру, торпедисту Ролингсу и радиооператору Забринскому это не по нраву, – заметил Суонсон официальным тоном.
– Меня не интересует, что им по нраву, а что нет.
– Они не могут позволить вам совершить ошибку, – продолжал командир лодки.
Они были не просто большими. Они были огромными. Пройти мимо них мне было ничуть не проще, чем ягненку мимо голодного льва. Правда, у меня был пистолет, но, чтобы достать его, пришлось бы раздеваться. Между тем я уже убедился, как быстро реагирует Ганзен при малейшей опасности. Ну достану я пистолет. Что из этого? Таких, как Ганзен, Ролингс и Забринский, не запугать. Не пускать же в ход оружие. Тем более против людей, выполняющих свой долг.
– И они не позволят вам совершить ошибку, – продолжал Суонсон. – Если не возьмете их с собой. Они сами вызвались сопровождать вас.
– Как бы не так, сами, – фыркнул Ролингс. – «Вы, вы и вы!»
– Они мне не нужны, – заявил я.
– Вежливость называется, – заметил Ролингс, ни к кому не обращаясь. – Можно было бы сказать спасибо, док.
– Вы подвергаете опасности жизнь членов экипажа, коммандер Суонсон. Вы же знаете, какие вам даны распоряжения.
– Знаю. Но я знаю и другое. В Арктике, как и в горах, у группы вдвое больше шансов на успех, чем у одиночки. Мне известно кое-что еще. Если люди узнают, что мы позволили врачу-штатскому отправиться на дрейфующую станцию, а сами, струхнув, остались в теплом уютном гнездышке, то репутация американских военных моряков будет здорово подмочена.
– Но как относятся ваши подчиненные к тому, что вы заставляете их рисковать жизнью ради доброго имени подплава?
– Вы же слышали, что сказал командир, – произнес Ролингс. – Мы сами вызвались сопровождать вас. Вы только взгляните на Забринского: он самой природой создан для героических поступков.
– А вы подумали о том, что может произойти, если в наше отсутствие начнется подвижка льдов и субмарине придется погружаться?
– Зачем напоминать об этом? – сказал Забринский. – Так и напугать недолго.
Я уступил. Иного выбора у меня не оставалось. Кроме того, как и Забринский, я принадлежу к тем, кого и напугать недолго. Я неожиданно понял, что иметь этих троих моряков рядом не так уж и плохо.
Глава 5
Первым сдался лейтенант Ганзен. Вернее, не сдался, поскольку Ганзену слово это было неведомо. Справедливее было бы сказать, что он первым проявил хоть какой-то намек на здравый смысл. Схватив меня за руку, он приблизил свое лицо к моему и, сняв снежную маску, прокричал мне в ухо:
– Дальше нельзя, док. Надо остановиться.
– У следующего тороса, – завопил я в ответ.
Слышал он меня или нет, не знаю, но он тотчас сдвинул маску на место, чтобы защитить лицо от стужи, и, ослабив натяжение веревки, привязанной к моему поясу, дал мне возможность идти дальше. Последние два с половиной часа мы с Ганзеном и Ролингсом шли головным по очереди. Двое ведомых отставали футов на тридцать – с таким расчетом, чтобы в случае необходимости подстраховать ведущего. Такая необходимость уже возникала. Скользя и скатываясь, старпом на четвереньках вскарабкался по иссеченной трещинами вздыбленной льдине и протянул руки вперед, но во мраке ничего не нащупал и в то же мгновение упал вниз, пролетев больше пяти футов. Рывок был для него столь же болезнен, как и для нас с Ролингсом, удержавших товарища. Прежде чем мы благополучно подняли его наверх, он с минуту или две провисел над только что образовавшейся полыньей. Ганзен был в полном смысле слова на волосок от гибели, ведь очутиться в воде даже на несколько секунд при ледяном ветре означает неминуемую смерть. В такую стужу одежда человека, извлеченного из полыньи, в считаные секунды превращается в ледяной панцирь, который невозможно ни снять, ни разрезать. В этом случае даже если сердце и выдержит почти мгновенный перепад температур в шестьдесят градусов, человек просто замерзнет.
Вот почему я с опаской шагнул вперед и потрогал лед щупом – куском веревки, опущенным в воду, который мгновенно затвердел на морозе и стал прочным, как стальной прут. Я шел вперед, спотыкаясь, а то и падая при внезапно наступавшем затишье. Тогда передвигаться приходилось на четвереньках. Внезапно я почувствовал, что ветер спал и в лицо мне не хлещет град острых льдинок. Несколько минут спустя своим посохом я нащупал что-то твердое. Это была вертикальная стена наслоившегося льда. Обрадовавшись укрытию, я поднял очки, достал фонарь и включил его, освещая дорогу ослепленным яркой вспышкой товарищам.