– Мили четыре прошли, – пожал я плечами. – От трех с половиной до четырех с половиной миль. Любую цифру бери, какая нравится.
Забринский заговорил снова, потом вопросительно посмотрел на Ганзена и меня. Мы отрицательно покачали головами, и он объявил о конце передачи.
– Штурман говорит, что мы на четыре-пять градусов севернее пункта назначения. Он советует повернуть на юг, не то ледовый лагерь проскочим.
Я ожидал худшего. В течение часа, прошедшего с предыдущего сеанса связи, когда с борта «Дельфина» сообщили наши координаты, единственным способом определения пути были сила и направление ветра. Однако когда лицо у вас полностью закрыто и онемело от холода, оно перестает быть надежным навигационным прибором. К тому же ветер мог изменить направление. Могло быть гораздо хуже. Я так и сказал Ганзену.
– Вполне, – мрачно отозвался тот. – Мы могли ходить кругами, а то и вовсе отдать концы. Если ты это имеешь в виду… – Отхлебнув из фляги, он закашлялся и вернул ее мне. – Вот теперь стало повеселее. Скажи честно, ты сам-то уверен, что доберемся?
– Нам нужно чуточку удачи. Вот и все. Или ты полагаешь, что рюкзаки слишком тяжелы? Может, желаешь часть груза здесь оставить?
В действительности мне вовсе не хотелось этого делать. Мы несли с собой сорок килограммов продуктов, камелек, пятнадцать килограммов твердого топлива, без малого три литра спирта, палатку, весьма внушительный набор медицинских препаратов и лекарств. Но если все это добро надо оставить, пусть участники спасательной партии сами об этом заявят. Они же, уверен, этого не сделают.
– Ничего мы тут не оставим, – заявил Ганзен. Не то отдых, не то выпитый спирт сделали свое дело: голос старпома окреп, и лейтенант почти не стучал зубами.
– Пусть эта мысль умрет, так и не родившись, – поддержал его Забринский. Когда я впервые увидел его в Шотландии, он напомнил мне белого медведя. Теперь же, среди льдов, в обледенелой меховой одежде, он стал еще больше похож на этого арктического зверя. Да и телосложение у него было медвежье. Казалось, усталость ему неведома – он был в гораздо лучшей форме, чем все мы. – Этот груз, оттягивающий мои согбенные плечи, похож на старого приятеля. Досаждает, но обойтись без него невозможно.
– А что ты скажешь? – спросил я у Ролингса.
– Силы берегу, – ответил тот. – Думаю, со временем мне придется тащить на себе Забринского.
Снова надев исцарапанные, теперь совсем бесполезные очки, мы с усилием поднялись на ноги и двинулись на юг. И тотчас наткнулись на гряду торосов, преградившую нам путь. Такой длинной гряды нам еще не попадалось. Однако мы ничего не имели против: нам нужно было удалиться от прежнего курса, чтобы затем взять правильное направление. Кроме того, двигаясь вдоль торосов, мы оказывались в известной мере защищенными от ветра. Это помогало нам сберечь силы. Через четверть мили гряда кончилась. Ледяной ветер накинулся на нас с такой яростью, что сбил меня с ног. Я решил, что меня ударил локомотив. Схватившись одной рукой за веревку, я подтянулся и встал. Я громко закричал, предупреждая своих спутников об ожидающей их опасности. Так мы снова очутились на ветру, хлеставшем нам в лицо, и снова наклонялись вперед, чтобы не упасть под напором пурги.
Следующую милю мы прошли меньше чем за полчаса. Идти теперь стало гораздо легче, хотя по-прежнему приходилось огибать участки, покрытые торосистым, слоистым и битым льдом. Плохо было одно. Все, кроме Забринского, выбились из сил и оттого чаще, чем следовало бы, спотыкались и падали. У меня самого ноги словно налились расплавленным свинцом. Каждый шаг отдавался болью от пятки до бедра. И все-таки я мог бы идти дальше любого из моих спутников, в том числе и Забринского. Ведь у меня была цель, и к этой цели я продолжал бы стремиться даже после того, как отказали бы ноги. Майор Джон Холлиуэлл. Мой старший брат. Живой или мертвый. Жив он или нет, этот единственный на свете человек, которому я обязан всем? Неужели он умирает в эту самую минуту? Его жена Мэри и трое их ребятишек, баловавшие и разорявшие своего дядюшку-холостяка, который баловал их в свою очередь, должны знать, что с ним случилось. И сообщить им об этом мог лишь я один. Жив он или мертв? Ног своих я не чувствовал, их кололо раскаленными иголками, но мне казалось, что боль испытываю не я, а кто-то другой. Я должен узнать. Узнать во что бы то ни стало. Добраться до станции «Зет», даже если оставшийся путь придется проделать на четвереньках. И я узнаю. Но сильнее мучительного чувства неизвестности меня терзало чувство тревоги за судьбы мира. Это было важнее жизни и смерти начальника дрейфующей станции. И даже двух десятков членов ее персонала. Во всяком случае, с точки зрения мирового сообщества.