Мы мчались, но не слишком быстро, иначе костлявая в два счета догнала бы нас. При низких температурах единственное, чего эскимос боится больше чумы, – это переутомление, которое в этих широтах поистине опаснее чумы. Излишняя физическая нагрузка на человека, облаченного в меховую одежду, заставляет его потеть, а когда она уменьшается, пот замерзает. Единственный способ устранить пленку льда – возобновить нагрузку. Так возникает порочный круг, который постепенно сужается и приводит к неизбежному концу. Поэтому, хотя мы и бежали, это, по существу, был не бег, а трусца, почти спортивная ходьба. Мы принимали все меры к тому, чтобы не взмокнуть.
Примерно через полчаса я предложил Ганзену сделать передышку. Мы укрылись у основания отвесной ледяной стены. За последние две минуты мой спутник раза два упал на ровном месте, да и меня ноги не слушались.
– Как себя чувствуешь? – спросил я.
– Неважно, док, – признался лейтенант, часто и тяжело дыша. – Но со счетов меня еще не сбрасывай. Далеко ли мы ушли, как по-твоему?
– Мили на три. – Похлопав по поверхности ледяной стены, о которую мы оперлись спинами, я проговорил: – Пару минут отдыхаем, а потом попробуем забраться на этот торос. По-моему, он достаточно высок.
– Чтобы поземка не мешала наблюдать? – спросил Ганзен. Я кивнул, на что он заметил: – Без толку, док. Клубы снега и ледяных иголок поднимаются футов на двадцать, не меньше. Если ты и поднимешься выше, то все равно субмарину не увидишь. Надо льдом торчит лишь верхняя часть ограждения рубки.
– Я пораскинул мозгами, – произнес я. – Мы были так заняты собственными бедами, что позабыли о коммандере Суонсоне. Думаю, мы недооцениваем его.
– Вполне возможно. Но единственно, кто меня сейчас беспокоит, это лейтенант Ганзен. А тебя?
– То, о чем я говорил. Я почти уверен: Суонсон полагает, что мы возвращаемся на субмарину. Ведь он сам приказал нам вернуться спустя какое-то время. И если даже он считает, что мы не получили его особого распоряжения, оттого ли, что с нами стряслась беда, оттого ли, что вышла из строя рация, все равно он рассчитывает на наше возвращение.
– Не обязательно. Он может думать, что мы еще на пути к дрейфующей станции.
– Ну уж нет. Командир уверен, что мы не глупее его и встанем на его место. Он рассуждал бы следующим образом. Если рация вышла у нас из строя прежде, чем мы добрались до ледового лагеря, продолжать идти к нему было бы самоубийством. Самым разумным для нас решением оказалось бы возвращение на субмарину. И на тот случай, чтобы его заблудшие овечки не заплутали, он бы выставил фонарь в окне своей овчарни.
– Ей-богу, док, ты прав! Ну конечно, он так и сделал. Как же иначе? Господи, а у меня самого-то чем голова набита? – Лейтенант поднялся и повернулся лицом к ледяной горе.
Помогая друг другу, мы стали карабкаться по склону торосистой гряды. Вершина ее находилась меньше чем в двадцати футах над уровнем пакового льда. Этого было недостаточно, чтобы подняться над белой пеленой ледяных иголок. Ледяной вихрь ослабевал лишь на какое-то мгновение, и тогда у себя над головой долю секунды мы видели чистое небо. Так что если и было что увидеть, мы ничего не успели бы разглядеть.
– Будут и другие торосы, – прокричал я в ухо Ганзену. – Повыше этого. – Тот молча кивнул. Выражения его лица я не видел, да мне и незачем было его видеть. Он думал то же самое, что и я: мы ничего не сможем увидеть, потому что видеть нечего. Суонсон не поставил фонаря на окно овчарни, потому что «Дельфин» ушел под воду. Иначе его раздавило бы льдом.
В течение последующих двадцати минут мы пять раз поднимались на торосы и столько же раз спускались, при этом все больше расстраиваясь. Я вконец выбился из сил. Каждый шаг причинял мне мучительную боль. С Ганзеном дело обстояло еще хуже: он спотыкался и раскачивался из стороны в сторону, словно пьяный. Как врач я сознавал, сколько энергии может таиться в обессилевшем человеке, энергии, которую он будет использовать, попав в экстремальные условия. Я понимал и другое: источник ее может иссякнуть. Мы действительно находились на грани срыва. И когда срыв этот произойдет, мы упадем под грядой торосов. Ну а уж безносая не заставит себя ждать.
Шестой торос едва не доконал нас. Забираться на него было несложно: ступеней и выступов хоть отбавляй. Просто нас оставили силы. И тут до меня дошло: измучились мы оттого, что это был самый высокий торос, который возник в центре приложения фантастической величины сил, где паковый лед вздыбился на высоту тридцати футов. Должно быть, подводная гряда на этом участке уходит на глубину двухсот футов.