– Выходит, у тебя есть рация? Чтобы связаться с судном?
– Разумеется. Вмонтирована в медицинский саквояж. Размером не больше полицейской рации, но радиус действия у нее приличный.
– Связаться с «Морнинг роуз» будет довольно сложно: ведь судовой приемопередатчик выведен из строя.
– Глубокая мысль, – заметил я. – А кто виноват? Зачем было в рулевой рубке во всеуслышание заявлять о том, как просто будет вступить в контакт с кораблями НАТО и позвать их на помощь? Умник, все это время стоявший на крыле мостика, ловил каждое твое слово. Да-да, на снегу были мои следы. Ими-то он и воспользовался и быстренько сбегал за молотком.
– Пожалуй, мне следовало быть поосмотрительней. Могу принести свои извинения.
– Я и сам-то оказался не на высоте, так что с извинениями подождем. Раз ты здесь, то мне теперь можно меньше опасаться удара в спину.
– Так они за тобой охотятся?
– Без сомнения.
Я рассказал Смиту вкратце все, что сам знал, не делясь подозрениями, чтобы не морочить ему голову зря.
– Чтобы работать согласованно, договоримся, что инициатором действий, которые я, вернее, мы сочтем необходимыми, буду я. Естественно, ты можешь действовать по обстоятельствам и самостоятельно, если окажешься в опасности. Заранее разрешаю тебе разделаться с любым.
– Приятно слышать. – Лицо штурмана впервые осветилось улыбкой. – Еще приятнее было бы знать, зачем мы – ты, как я понял, крупный чиновник британского казначейства, и я, мелкая сошка в той же конторе, – забрались на этот гнусный остров.
– У казначейства лишь одна забота – деньги и только деньги, в том или ином виде. Не наши собственные деньги, не деньги, принадлежащие британскому правительству, а так называемые грязные деньги. В таких делах мы сотрудничаем в тесном контакте с национальными банками других государств.
– Для таких бедняков, как я, понятия «грязные деньги» не существует.
– Даже ты с твоим грошовым жалованьем не захочешь к ним прикасаться. Это незаконные трофеи Второй мировой войны. Деньги, добытые кровью, вернее, ничтожная их часть. Еще весной сорок пятого года Германия обладала несметными богатствами, но к лету того же года сейфы ее опустели. И победители, и побежденные нагрели руки, таща все, что попадается на глаза: золото, драгоценные камни, картины старых мастеров, ценные бумаги (облигации немецких банков, выпущенные сорок лет назад, в цене до сих пор), – и растащили их кто куда. Вряд ли нужно говорить, что никто из участников этой акции не уведомил надлежащие учреждения об источниках их доходов. – Взглянув на наручные часы, я сказал: – Наши друзья, обеспокоенные твоим исчезновением, прочесывают в эту минуту остров Медвежий, вернее, незначительную его часть. На поиски отведено полчаса. Минут через пятнадцать мне придется притащить тебя в бессознательном состоянии.
– Скучная задача, – вздохнул Смит. – Я имею в виду эти сокровища. А много ли их было всего?
– Все зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «много». Предполагается, что союзникам, то есть Великобритании, американцам и русским, которых мы привыкли обвинять во всех смертных грехах, удалось завладеть примерно двумя третями этих богатств. Выходит, в распоряжении нацистов и их сторонников остается около трети, что, по скромным подсчетам, повторяю, по самым скромным подсчетам, составляет около трехсот пятидесяти миллионов. Естественно, фунтов стерлингов.
– В общей сложности миллиард!
– Плюс-минус сто миллионов.
– Детское замечание насчет скучной задачи беру назад. Забудь о нем.
– Договорились. Сокровища эти оказались в самых неожиданных местах. Естественно, часть из них лежит на тайных счетах в банках. Часть, несомненно в виде золотых монет, покоится на дне высокогорных озер. Все попытки поднять их на поверхность не дали результатов. Мне известно, что два полотна кисти Рафаэля находятся в подземной галерее одного миллионера в Буэнос-Айресе, картина Микеланджело – в Рио, несколько Халсов и Рубенсов хранятся в нелегальной коллекции в Нью-Йорке, один Рембрандт – в Лондоне. Владельцы их – это лица, находящиеся или находившиеся в составе правительства или верховного командования армий тех стран, о которых шла речь, или же связанные с упомянутыми учреждениями. Сами же правительства ничего с ними сделать не могут да, похоже, и не хотят. Вполне возможно, что они извлекают из этого известную выгоду. В конце тысяча девятьсот семидесятого года один международный картель решил продать немецкие ценные бумаги, выпущенные еще в тридцатых годах, общей стоимостью в тридцать миллионов и обратился поочередно к финансовым кругам Лондона, Нью-Йорка и Цюриха. Однако федеральный банк Западной Германии заявил, что оплатит их в том лишь случае, если будет установлен подлинный владелец этих бумаг. Дело в том, что эти ценные бумаги в сорок пятом году были изъяты из сейфов Рейхсбанка специальным подразделением советских войск. Но это, так сказать, лишь верхушка айсберга. Наибольшая часть сокровищ спрятана, а незаконные их владельцы все еще боятся превратить их в наличные. В Италии создана специальная правительственная комиссия, руководитель которой профессор Сивьеро утверждает, что местонахождение самое малое семисот картин старых мастеров – многие из них поистине бесценны – до сих пор неизвестно. Другой эксперт, Симон Визенталь, его австрийский коллега, по существу, повторяет его слова. Он, кстати, заявляет, что бессчетное количество военных преступников, к примеру высших чинов СС, живут припеваючи, пользуясь зашифрованными вкладами, размещенными в банках, разбросанных по всей Европе. Сивьеро и Визенталь – признанные авторитеты по вопросу о возвращении национальных сокровищ. К сожалению, существует горстка экспертов – их три-четыре человека, которые знают дело не хуже, если не лучше, но, к несчастью, не придерживаются высоких принципов морали, в отличие от первых, которые чтят закон. Имена их известны, но люди эти неприкасаемы, поскольку не совершили явных преступлений. Даже после того, как они были замешаны в аферу с акциями, выяснилось, что акции подлинные. И все-таки это преступники международного масштаба. Самый ловкий и преуспевающий из этой группы находится среди нас на острове Медвежий. Это Иоганн Хейсман.