Эмиль Шёнайх-Каролат
Ночная бабочка
В душный июльский вечер, когда в воздухе пахло грозой, ехал верхом через степь Гунтер Штормек: его путь лежал к замку, в котором жила его невеста. Несколько лет тому назад, на юге, он полюбил женщину, которая не пожелала выйти за него, и которой он не мог забыть. После великого разгрома его надежд, он уехал на чужбину, где всецело отдался борьбе за угнетенный народ, за великое, с самого начала безнадежное дело. Он лишился своего положения на государственной службе и потерял половину своего состояния; его мать, вне себя от гнева и раздражения, покинула его и переехала к дальним родственникам. Чтобы помириться с нею и возвратить себе ее любовь, он решился вернуться на путь истины и обручился с дочерью крупного землевладельца и сельского хозяина. Он мог поздравить себя с тем, что после такого неустойчивого прошлого его принимают в лоно необыкновенно корректной и в высшей степени почтенной семьи.
Гунтер Штормек относился к своему счастью удивительно спокойно; он ехал верхом, не обнаруживая ни торопливости, ни радостного нетерпения. Казалось, его мысли были далеко, потому что он не замечал дороги и только изредка поглядывал через голову своей красивой лошади. Степь, ярко залитая вечерним солнцем, мерцала красновато-коричневым, горячим блеском; на западе тяжело громоздилось облако, с фиолетовыми и желтоватыми краями, а с болот доносился клич водяной птицы, жалобный, монотонный, непрерывный.
Копыта лошади ступали теперь по более твердому грунту, степь исчезла, дорога превратилась в шоссе. По обеим сторонам тянулись великолепные поля, засеянные пшеницей, прорезанные плодовыми деревьями; это была картина богатого и безупречно управляемого имения. Гунтер смотрел рассеянно и без особенного интереса на владения своего будущего тестя; тем не менее он выпрямился на седле и как-то невольно крепче стянул поводья. Он еще некоторое время ехал тихо, потом дорога сворачивала в сторону и вела прямехонько к большому, солидно выстроенному помещичьему дому. «С замка могут меня заметить и посвоему истолковать мою неторопливость», подумал Гунтер. Он слегка пришпорил лошадь и поехал приличной, умеренной рысцей.
На большой веранде горели лампы, семейство сидело за чайным столом, на котором сияли чашки, подобно белым цветам, и сверкал высокий медный самовар. Гунтера встретили любезно, но не скрыли от него, что к чаю следовало явиться раньше, что его ждали. Потом встала его невеста и для приветствия протянула ему руку. Она была красивая девушка с голубыми глазами и белокурыми, с пробором, волосами; в ее манерах было что-то простое, бесхитростное. Ее рукопожатие было искренне и твердо; заметно было, что ее холодные, благоразумные пальцы хорошо знакомы с благотворительностью и складывали много кусков дорогого полотна. Рядом с отцом, осанистым мужчиной с широкими, самоуверенными чертами лица, сидели две ее сестры. Одна была вдова и имела прелестное бэби, приданое которого было обеспечено. Другая была замужем, счастлива и теперь гостила у отца; ее муж был капитан и стоял с своим полком в отдаленном городишке.
Пока пили чай, разговор шел об агрономии и домашнем хозяйстве. Дамы обсуждали эти вещи спокойно и толково, и одно особенно практическое предложение старшей сестры даже заслужило полное одобрение отца. Гунтер увидел себя обреченным на молчание; несколько замечаний, которые он пытался было вставить, оказались неудачными. Потом речь зашла об отсутствовавшем зяте, капитане. Все стали хвалить его, до того единодушно и неудержно, что в беседу проник даже элемент теплоты. Капитан уже несколько лет жил в торговом местечке, почти без всякого общества, исключительно преданный своей службе. Хвалили его преданность долгу, его энергию, подчеркивали, быть может, не без задней мысли, что жизнь, полная скромного, предписанного, точно выполненного труда, во всяком случае, есть достойнейшая и честнейшая. Находили превосходным, что капитан выказывает такую стойкость и чувствует себя счастливым в своем положении, несмотря на то, что он достаточно богат, чтобы позволить себе все, даже путешествовать и ничего не делать. Пришли к тому заключению, что для такой почтенной карьеры, разумеется, требуется характер и преодоление всех внутренних неясностей.
Гунтер, слушавший с почтительным молчанием, подумал про себя, что восхваляемый капитан, должно быть, никогда и ни слыхивал ничего о «преодолении внутренних неясностей», а просто довольствуется судьбою честного, посредственного человека. Затем он подавил легкую зевоту; он чувствовал себя нервным, не в своей тарелке, и помышлял об удобном предлоге, чтобы прервать свой вечерний визит.