Я кивнула, вернее несколько раз судорожно дёрнула подбородком, и в тот же миг услышала звук бегущей из крана воды и краем глаза заметила, что граф уже стоит подле раковины и ополаскивает листья салата. Я машинально потянулась к ножам, но была тут же остановлена недовольным голосом:
— Салат ни в коем случае нельзя резать ножом. Вместе с соком теряются вкусовые качества и витамины.
Парижанин придвинул к себе бамбуковую салатницу и принялся ловко трепать салатные листья. Они кружились и укладывались на дно подобно падающим листьям. Я в нерешительности стояла рядом, надеясь, что граф даст мне хоть какое-то задание. Наконец он кивнул в сторону пакета, и я быстро достала жестяные банки.
— Французские салаты, как и французская жизнь, отличаются сочностью красок, словно работы импрессионистов. Сейчас мы напишем с тобой картину «Фламинго», — граф уже посыпал листья салата тёртым сыром, мерно, аккуратно, и тот укрыл зелень будто первый снежок. — Открой банку с кукурузой и свёклой.
Я достала открывалку и с трудом продавила жестянку, чтобы прокрутить колёсико.
— Осторожно, не порежься, — граф перехватил моё запястье, как только я прижала крышку, чтобы слить из банки рассол. — В фильме ты бы обязательно порезалась, а я должен был не сдержаться. Или наоборот показал бы стойкость духа в борьбе с кровавой жаждой.
Граф проговорил это с пафосом, а потом просто добавил:
— Лучше не режься, потому что я не герой, но и злодеем быть не желаю. Отдай банку, непутёвая мадемуазель.
Освободившейся от пальцев графа рукой я положила открывалку рядом со второй банкой.
— Добавим жёлтых мазков, — проговорил нараспев граф, высыпав поверх сыра золотую кукурузу, и стал аккуратно нарезать кружочками ананас, и потом, срезая корку принялся насвистывать что-то смутно знакомое. Аккуратная соломка ананаса уже присоединилась к палитре кукурузы, а я всё продолжала ломать голову над мелодией, а граф будто наслаждался моим замешательством и, лишь когда принялся за банку со свёклой, сообщил:
— Марсельеза.
Я вновь стояла без дела, смотря, как граф добавляет тёплый пурпурный цвет к жёлтой палитре. Свёкла ложилась настоящими перья фламинго.
— Так и будешь стоять? Или всё же подашь мне большой стакан, маленький венчик и специи с оливковым маслом. Катья, ужас, ну хотя бы масло у тебя могло быть!
— Зачем?! — пожала я плечами, поставив перед графом стакан и достав из ящика венчик, а он сам тем временем вытряхнул из пакета ворох специй. — К чему мне продукты, когда ваш сын не переносит их запах…
Я достала из второго пакета небольшую бутылку, но побоялась отвинтить крышку, потому протянула графу закрытой. С уксусом я поступила так же и продолжила безучастно наблюдать, как граф взбивает всё это в стакане. Вернее, я пыталась не признаваться себе в том, что не могу оторвать взгляда от его рук, словно они совершали не тупое круговое движение, а виртуозно скользили по клавишам рояля. Вдруг руки замерли, и граф одарил меня испепеляющим взглядом, заставив отвернуться и вцепиться пальцами в выступ кухонного островка.
— Простите, Ваше Сиятельство. Я не могу контролировать мысли, — отозвалась я, оставшись спиной к раковине. — Знаете, в школе нам рассказали, почему соус «винегрет» стал названием нашего свекольного салата. Ко двору Александра Второго пригласили французского повара — кстати, помнится, его тоже звали Антуан. Русские повара по-французски не могли толком изъясняться. Видя, что те поливают свекольный салат уксусом, француз воскликнул «винегрэ». Наши повара подхватили: винегрэ, винегрэ… Так этот салат из свёклы стал называться винегретом. Простите, — тут же добавила я, поняв по каменному лицу, что мои россказни графу не нужны. — Конечно же, всё это вам хорошо известно.
Потому я покорно согласилась замесить тесто для пирога, пока граф аккуратно очищал яблоки и нарезал их идентичными дольками. Я не сомневалась, что в его исполнении изобретение сестёр Татен будет иметь поразительный вкус. Краем глаза я продолжала следить за его лицом, которое из каменного вновь стало живым. По губам скользила добрая улыбка, которой я никогда прежде не замечала. Вампир казался совсем живым, мягким и домашним, и подобное оживление мне не нравилось. Слишком мучительно потом оказывалось возвращение мёртвого садизма.
— Андре Моруа сказал, что кулинария такое же искусство, как музыка и живопись: музыка услаждает наш слух, живопись зрение, а кулинария вкус, — вернул меня к действительности голос графа.