— Нет, — спокойно ответил граф. — Я нашёл ему кормилицу и ждал, когда мальчик окрепнет. Я знаю, что ты там себе нафантазировала, но спешу разочаровать — я не оживлял его. Он не умер, как думали доктора, а впал в летаргический сон — его похоронили заживо, — по лицу графа скользнула злая усмешка. — Тебе ведь знакомы картинки викторианской эпохи с гробами, в которых проделывались дырочки, чтобы у проснувшегося погребённого был воздух, и все эти трубочки, выведенные наверх, чтобы человек мог позвать родных… Увы и ах… К сожалению, меня не было рядом, когда младенец перестал дышать. Но к счастью, судьба и какое-то предчувствие привели меня к свежей могиле. Я вернулся в ночь похорон. Мне несказанно повезло, что на ней не оказалось решётки, которую в то время ставили от воров. Трудно было бы скрыть следы моего вандализма. А так я вернул на место пустой гроб и унёс младенца. Не зная, как скоро Анри проснётся, я больше тревожился за Эстель. Как она воспримет известие о живом сыне…
Граф замолчал, и я принялась с неистовством поглощать содержимое тарелки, а потом вцепилась в ломтик батона.
— Катья, я не стану тебе лгать, — продолжил граф неожиданно. — Я украл ребёнка. Мне ничего не стоило успокоить нервы Эстель, но я желал иметь сына и не мог, а теперь у меня был сын от любимой женщины. Да, я любил Эстель, любил в ней силу духа, любил в ней её прежнюю любовь к Рене. Я жалел, что на своём жизненном пути не повстречал женщину, которая могла бы так безответно полюбить, как любила она Рене. Анри очнулся ровно в год, но я оставался в Орлеане ещё три года, борясь с желанием вернуть сына матери. Быть может, не утешься Эстель в заботах об оставшихся детях, я сжалился бы и вернул ребёнка. Хотя, что врать, нет, я бы не нашёл в себе силы проявить столько великодушия. До и после мнимой смерти Анри я бывал в доме Эстель почти всякий вечер. Порой она даже соглашалась позировать мне. В дом меня ввёл Эдгар, с которым мы как бы случайно познакомились на одном из музыкальных вечеров. В первые годы я разделял его восторги по отношению семьи брата, а потом пожелал заменить для Эстель Рене. Она не видела меня, знала лишь мой голос, но все разговоры, увы, оставляли её равнодушной. Наверное, она была из тех женщин, которые любят один раз. Я не уверен, что к первому мужу она что-то чувствовала, а второго она любила. Пришлось отдать отвергнутую любовь её сыну, и я всегда считал Лорана своим. Надеюсь, на этот вечер достаточно откровений? К тому же, ты никогда не поверишь в мою любовь. Но я тебе не солгал. Я любил дважды: при жизни и после смерти, в третий раз я не полюблю.
Граф так резко поднялся, что я со страху выронила вилку, и та звонко приземлилась на пол. А оказалось, что мой повар просто поспешил к духовому шкафу, чтобы достать пирог. Я была благодарна, что граф остался стоять ко мне спиной, чтобы я сумела вернуть себе ровность дыхания и, увы, позавидовать двум мёртвым женщинам, которые знали от него заботу, не приправленную скукой, как было сейчас со мной.
— Можешь взять мою вилку, а свою оставить на полу, — сказал вдруг граф, не оборачиваясь, и лишь после его слов я поняла, что все эти минуты протягивала к полу руку. — Я подам сыр даже к белому вину, а потом уже десерт.
Я дрожащими руками покончила с едой и приняла полный бокал. В его стекляшке тоже плескалась светлая жидкость. Я даже услышала звон наших бокалов и улыбнулась. Вино я пила, не отрываясь, не в силах утолить жажду, и он заранее протянул мне свой бокал.
— Не спаивайте меня, пожалуйста, — взмолилась я сразу, как заметила, что осушила второй бокал.
— Вино потеряет вкус.
Я судорожно вцепилась в ножку вновь наполненного до самых краёв бокала и подчинилась желанию графа. Вино стало вовсе кислым, но я пила и пила его, будто небесную амброзию.
16.2 "Вампирская романтика"
Голова оставалась светлой или же мне просто хотелось верить в собственную трезвость, но в итоге спустя непонятно какой промежуток времени, в который я непонятно что делала, с удивлением обнаружила себя в горах, на том проклятом бревне. Сейчас я не могла одолеть его, даже вцепившись в руку графа. Однако руки не было, я стояла, окружённая темнотой и высокими соснами, одна без надежды, охваченная ужасом и мыслями об Эстель. Зачем граф признался мне в своих чувствах? Зачем бил по моему самолюбию? Зачем раздирал душу несуществующей ревностью? Нет, месье вампир, вы и вам подобные не можете быть добрыми. Единственная игра, в которую вы умеете и любите играть, — это кошки-мышки.