Отец целыми днями пропадал на работе, а мать занималась обустройством огромной по питерским меркам съёмной квартиры! Меня же моя новая комната вгоняла в тоску, потому что жуткие белые стены нечем было завесить, ведь я не нашла ещё ни одного американского кумира. Однако вскоре я замаскировала белизну стен своими рисунками, потому что стала посещать в школе урок рисования. Там можно было молчать. Я не решалась ни с кем подружиться — все улыбались и помогали, когда я набиралась смелости попросить их о помощи, но в то же время могли пройти мимо, будто я была пустым местом.
Тогда я поставила себе цель — стать одной из них. Я учила английский всё свободное время, смотря телевизор с титрами, набираясь интонаций, фраз и манер поведения из молодёжных сериалов, и начала жутко раздражать собственных родителей. Но их мнение не играло для меня никакой роли. Под предлогом изучения языка я выпросила у родителей разрешение пару раз в неделю присматривать за соседскими детьми. На самом-то деле мне нужны были карманные деньги. Половину я утаивала от родителей, чтобы покупать одежду, которую родители ни в жизни бы не купили.
Хорошо, что мы жили тогда в Вашингтоне, а не в Калифорнии, и я могла накидывать на плечи кофту, чтобы скрыть европейский ужас, который мать притащила для меня из России. В школе я первым делом бежала в туалет, чтобы переодеться в то, что носили мои одноклассницы — стразы, майки, торчащие из-под футболок, спортивные штаны с лейблами на самом интересном месте. Единственное, с чем матери пришлось смириться и что я не могла от неё утаить, были «угги», которые носились и с джинсами, и с юбками, и вообще без всего. Постепенно я перестала скрывать от родителей свой гардероб. Они не стали особо возмущаться, списав всё на переходный возраст. А вот личную жизнь пришлось таить от родителей до конца школы.
Впрочем, мне совсем не хотелось сейчас о ней вспоминать, потому что на меня давило полное её отсутствие в настоящем. Со школы я мечтала завести американского бойфренда, и когда это получилось — он оказался вампиром, и ладно бы он выпил мою кровь и убил. Нет, он цинично вышвырнул меня, когда я ему надоела, будто был обычным человеком. И ладно бы он исчез из моей жизни навсегда, дав возможность нащупать почву под ногами. Так нет же — он появился в ней опять, чтобы растоптать меня окончательно, подарив своему любовнику!
Продрогнув окончательно, я вернулась к пляжному полотенцу. Для моих мокрых ног песок перестал быть раскаленным, и я в тысячный раз похвалила в душе Эйнштейна и его теорию относительности, которую проверяла на прочность с того самого момента, как узнала, что больше двух лет спала с вампиром. Как я могла быть настолько слепой? Ответ прост — иногда нам просто не хочется просыпаться от красивого, такого нереально-желанного сна. Только Клиф решил, что надо меня разбудить ушатом холодной воды, в которой я чуть не захлебнулась. Хотя, отчего же чуть? Похоже, я утонула, и, быть может, в том, что я уже не совсем живая, и кроется моя проблема?
2.3 "Борщ и пельмени"
Не знаю, что больше подействовало на меня тогда — накатившие, подобно океанской волне, воспоминания или, лучше сказать, осмысления моих первых лет в Америке, или всё же разыгравшийся к вечеру голод. Мне вдруг так сильно захотелось пельменей, что я даже почувствовала во рту их вкус. Не тех конвейерных, что тяжёлым камнем оседают в желудке и поднимаются вверх противным послевкусием, а домашних, с острой перчинкой, на манер кавказских хинкали. Глотая слюну, я подрулила к небольшой лавке, которую держал дядька-армянин. Его имени я так и не удосужилась узнать, хотя он всегда общался со мной, как со старой знакомой, не только нахваливая свои новые блюда, но и делясь семейными новостями.
Наверное, для кавказца и русского подобные разговоры были в порядке вещей, но я уже шесть лет как сознательно отказалась от общения с русскоязычной общиной и отвыкла слышать что-то, кроме «все хорошо», потому в лавке постоянно терялась и просто глупо улыбалась, вставляя в разговор лишь нелепое «ага». Сегодня он рассказал о предстоящей женитьбе сына, радуясь, что его избранница не американка, потому что чёрт не разберёт, что у этих американцев на уме. Я еле удержалась от вопроса, кем он считает меня? Хватило того, что я выставила себя полной идиоткой, не ответив на простой вопрос:
— Как долго ты варишь пельмени?
Я смотрела в его круглое доброе лицо, на аккуратную лысину, большие мозолистые руки, которые ловко завязывали целлофановый пакет с отвешенными пельменями, и молчала. Не могла же я ответить, что никогда сама не варила пельмени и вообще ненавидела их, как любую еду «оттуда», которой мать пичкала меня, чтобы даже мои вкусовые рецепторы помнили о русских корнях.